Книга Казачонок 1860. Том 3, страница 91 – Петр Алмазный, Сергей Насоновский

Сказывал, что сокол тот служить будет потомкам до скончания рода. Вот только последний до меня, к кому он являлся, был Алексей Прохоров, что под Полтавой погиб в 1709 году, когда царь шведа бил. Почитай, сто пятьдесят лет назад.

Яков удивленно кивнул, намекая: продолжай.

— Сначала я думал, что мне показалось, — продолжил я. — Ну мало ли, с башкой проблемы. Меня ведь летом у Жирновского в гостях знатно отходили — чуть Богу душу не отдал, — перекрестился я.

— А потом… потом понял, что через него могу сверху навсе смотреть. Вот только в это время, что вокруг моего тела творится, я не чувствую. Особенно сложно на ходу это делать. Помнишь, как я заваливался на шею лошади и болтался на ней, словно мешок с овсом?

— Помню, — кивнул Яков. — Теперь, гляжу, много чего из таких случаев вспоминается.

— Ну вот, Михалыч, — сказал я. — Был бы враг рядом тогда, меня голыми руками брать можно — делай что хочешь. Потому как видел я не то, что за спиной делается, а куда Хан глядит.

Яков слушал, не перебивая. Только пальцем по кружке водил.

— И это не только в бою, — добавил я. — Я и в станице порой знаю, где он, даже если не вижу. И он меня тоже чувствует. Не как собака хозяина по запаху, а… — я поморщился, — будто нитка, между нами, натянута.

— Нитка, говоришь, — тихо повторил Яков. — Интересная нитка.

Он замолчал, потом спросил:

— И давно ты так, Гриня?

— Летом началось, — ответил я. — На охоту я тогда ходил. Кажись, в одно примерно время Хан ко мне прилетел, и Аслана я спас.

— Помню, помню, — кивнул Яков. — Тогда еще двух абреков через седло переброшенных ты в станицу привез.

— Именно так, — подтвердил я. — Летом началось.

Хан все это время тихо сидел на соседнем стуле — туда я его кокон поставил, декабрь на дворе как-никак, зачем пернатого морозить.

Я только подумал, что неплохо бы показать Якову нашу связь, как он вдруг сам выпрыгнул на стол, взмахнул крыльями, чуть не опрокинув кружки, и клюнул плошку с медом, отчего весь клюв стал липким и сладким.

Видать, понравилось, потому как он повторил процедуру.

— Гриша, — негромко сказал Яков, улыбаясь. — А ты точно уверен, что это ты им командуешь, а не наоборот?

— Михалыч, да мы с ним давно уже как боевые товарищи, — серьезно сказал я.

И мы вместе с Яковом расхохотались.

Разговор с Яковом Михалычем затянулся. Он долго молчал, крутил в пальцах кружку, потом кивнул.

— Прав ты, Гриша, — сказал наконец. — Тайну твою беречь надобно, а не на показ выставлять. Иначе быстро там, — он поднял палец вверх, передернув подбородком, — решат, что такому мальцу не место в глухом углу. И начнется тогда у тебя жизнь неспокойная. Скорее всего в клетку посадят — даже если и золотую, то для казака хуже нету. Клятву тебе даю: ни одна живая душа о тайне твоей от меня не узнает.

— Спаси Христос, Яков Михалыч, — перекрестился я.

А сам внутренне выдохнул. Я почти наверняка ожидал, что именно такие слова от него услышу, но все равно до этого момента напряжение не отпускало.

Потом, подлив горяченького чайку, перешли к насущному.

— Весной, — напомнил Яков, — как только земля подсохнет, начну учить тебя как меня учили, и уже не отвертишься. В бою оно хорошо, да всего не расскажешь.

А по уму науку ту нужно сначала головой понять, а уже потом в деле испытывать. Иначе если ты в бою что-то сделал, да у тебя получилось, то навык этот с тобой на всю жизнь останется, даже если он и не совсем верный, понимаешь?