Книга Казачонок 1860. Том 3, страница 90 – Петр Алмазный, Сергей Насоновский

Выяснилось, что Кузьма в лавке еще и товары в долг давал, ну а потом должники те новости разные ему носили. Так некоторых крепко на крючке и держал. С ними теперь местные станичники решают, как быть.

— В общем, — подытожил атаман, — с этими супостатами, считай, разобрались. Семена под суд пойдем отдавать — он на военный суд отправится. Харитона и Кузьму — по гражданской линии. В Ставрополь отправим со всеми бумагами — там пусть судьбу их решают.

Он тяжело вздохнул.

— Теперь о другом, — Гаврила Трофимыч придвинул ко мне лист. — Тут, Гриша, от Афанасьева весть пришла, он еще раз про пятое января напомнил — чтобы непременно был, просил.

— Так я и помню, атаман, — кивнул я. — Недавно ведь обсуждали.

— Так-то оно так, — продолжил он. — Да только после того, как Руднева энтого в Пятигорске поймали, думается мне, и по этой линии Афанасьев копать начнет. И вот неспокойно мне за тебя. Я сам с Львовичем, дворянчиком этим, гутарил, так он бает, что лютый этот Волк.

— Ну лютый и лютый, Гаврила Трофимович, — пожал я плечами. — Куда ж деваться, разберемся, не впервой. Ты уж раньше времени не переживай.

— В Пятигорск в январе я с тобой поеду, — сказал Яков.

— Никак нельзя, Яков Михалыч, хоть я только за, — развел я руками. — Приметны мы больно вдвоем будем. Тот Пятигорск же — большая деревня. На одном конце чихнули — с другого орут: «Будь здрав!».

— Я будто за покупками поеду, как и раньше ездил. И то ко мне, в последнюю седмицу, у наших станичников Волынских отношение явно поменялось.

— А истории эти про казачонка? — хмыкнул Яков.

— Угу, — отозвался я.

— Да, Гриня, будь уверен, — вмешался Данила Сергеевич, — что басни те, не важно, правда это али нет,и до Пятигорска, и до Ставрополя доскачут скоро. Язык-то у люда нашего такой — на пуговку не пристегнешь, — пожал он плечами.

* * *

Мы вышли на крыльцо правления вдвоем, с Яковом.

— Ты домой, Гриня? — спросил он будто между прочим.

— Угу, — кивнул я, шагнул к ступеням… и осекся, заметив его цепкий взгляд с прищуром.

Я усмехнулся.

— Пойдем чайку попьем, — сказал я. — Заодно и поведаю историю ту, что тебе покою не дает, Яков Михалыч.

— Пойдем, — коротко ответил он. — Чаю мы завсегда.

Я быстро раскочегарил самовар. Щепой-то всегда нетрудно, да и приловчился уже. Трубу сверху поставил — споро закипел.

Мы накинули на стулья две овечьих шкуры, чтобы чего ненароком не отморозить. На стул рядом в коконе я Хана посадил. Налил две кружки чая, чтобы не бегать туда-сюда. Там и сушеная малинка была — аромат на загляденье.

— Ешь мед, — двинул я ближе к Якову плошку. — Гречишный. Семен Феофанович угостил. Сказал, для ума больно полезен.

— Благодарствую, — он зачерпнул деревянной ложкой, помолчал, потом глянул прямо. — Ну, Григорий Матвеевич, давай уже.

Я сделал пару глотков, подбирая слова.

— Сразу скажу, Михалыч, — начал я, — то, что сейчас расскажу, звучать будет, мягко говоря, странно. И если бы сам через это не прошел, ни за что бы другому не поверил. Но у тебя со стороны убедиться возможность уже не раз была.

Он молча кивнул, внимательно глядя на меня, грея руки о горячую кружку.

— То, что я Хана чувствую, ты, думаю, уже понял, — сказал я и задумался, как правду поведать, да лишнего не сболтнуть.

— Началось это летом еще. С чем связано — не ведаю, но вроде как в роду нашем Прохоровых, бывало, уже. Легенду дед рассказывал: пращур мой далекий кипчакского хана полонил, а тот за данную свободу откупился соколом.