Книга Казачонок 1860. Том 1, страница 2 – Петр Алмазный, Сергей Насоновский

Я подошел к лежанке, перекрестившись на образа в красном углу. Дед одним лишь взглядом попросил опуститься на лавку рядом. Я сел. Он протянул сухую руку в мою сторону — я в ответ подал свою. Схватил он меня за запястье, и у старика в руках оказалась невероятная сила. «Черт возьми, откуда… В этом тщедушном теле столько дури», — подумал я тогда.

— Кх-мх-мх! — покряхтел дед. — Гришка! — сказал он сухим, каркающим голосом.

— Да, дед, я… — почему-то согласился с ним, хотя никаким Гришкой я отродясь не был. Всю свою сознательную жизнь считался Алексеем Прохоровым, о чем и в паспорте было зафиксировано.

— Гришка! — вновь повторил он.

— Да, дед, я рядом! — снова откликнулся я. Что-то внутри не позволило ответить ему по-другому.

— Там! — второй рукой показал он на угол хаты, где стоял старый деревянный сундук, окованный железными полосами. Я понял, что мне нужно его открыть. Подошел, попытался — нифига подобного, сундук был заперт на замок.

— Ключ! — прохрипел дед, показывая рукой на свою сухую, как у мумии, шею. Там, рядом с нательным крестом, висел на шнурке массивный, тяжелый ключ.

Аккуратно, чтобы не потревожитьстарика, я снял ключ с его шеи. Вернулся к сундуку. Открылся он на удивление легко. Такое ощущение, что кто-то недавно смазывал механизм. Щелчок — и крышка отворилась.

Внутри я увидел сокровища деда, которые он берег, хранил и хотел передать своему наследнику — вероятно, тому самому Гришке. Только где он, этот Гришка? Я не знал. Но что-то внутри подсказывало — не стоит расстраивать старика.

— Шашка! — сказал дед.

Я снова заглянул в сундук. Там лежала потертая портупея и какая-то полусгнившая ветошь, некогда бывшая одеждой. И рядом с ней продолговатый сверток — я понял, что речь идет именно о нем.

Достав этот сверток, я вернулся и присел на лавку перед стариком.

— Разверни! — приказал дед хриплым голосом.

Я стал разворачивать холстину. Под ней оказались ножны — простые, потертые, но еще довольно крепкие. Никакого серебра, насечек и прочих финтифлюшек, которые сейчас модно лепить на подарочных шашках подобного рода.

Знаю — дарил такую своему командиру лет пять назад на юбилей. Она была из Златоуста, в подарочном исполнении. А здесь все очень просто, но при этом чувствовалась какая-то сила, энергия что ли. Вещь серьёзная, не игрушка — это сразу понятно.

Я слегка вытащил шашку из ножен. Лезвие вышло сантиметров на десять, не больше.

Баланс — идеальный, будто клинок был продолжением руки. Я водил пальцем по мелким, едва заметным узорам булата — это была не гравировка для красоты, а сама душа клинка. В моих руках лежала не просто сталь. Лежало — наследие предков.

— Кровь! — прохрипел дед, показывая на свою руку.

Я замер, пытаясь осмыслить его слова, но ничего не понял. «Что за чертовщина происходит? Какая кровь, и при чем тут его рука?»

Он еще раз показал мне на свое запястье, и тут я разглядел на нем три точки. Они даже не выцвели с годами. Такие яркие, будто татуировку нанесли совсем недавно. Хотя татуировка ли это вообще? Может какие-то странные родимые пятна?

А дед продолжал тянуть ко мне руку и требовательно хрипеть, указывая взглядом на шашку.

Я понял, что он хочет взять шашку, и, конечно, вложил рукоять ему в ладонь. Дед, держа шашку в левой, поднес к клинку свою худую, морщинистую правую руку.