Книга Казачонок 1860. Том 1, страница 115 – Петр Алмазный, Сергей Насоновский

Жандарм поморщился от услышанных слов. Видно, успел наобещать сынку губернатора чего-то, но крыть теперь было нечем: по-тихому законопатить меня уже не выйдет.

— Поэтому прямо сейчас я забираю Прохорова. Вот предписание секретной части штаба.

Он достал из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист, развернул и положил на край стола. Пристав что-то пробормотал себе под нос, но все-таки взял бумагу. Пробежал глазами строчки, лицо у него дернулось. Потом он перечитал еще раз, медленнее.

— Значит, так… — протянул пристав, закончив чтение. — Тут сказано…

— Там сказано, — мягко перебил его Афанасьев, — что Григорий Прохоров, казак станицы Волынской, состоит при мне как свидетель и участник следственных действий. До особого распоряжения он отходит в мое ведение.

Он проговорил это без нажима, но так, что спорить не хотелось.

— А драка? — упрямо спросил пристав. — Оскорбление дворянина, сопротивление… У меня рапорт, свидетели…

— Дознание по их показаниям выпродолжите, — спокойно сказал Афанасьев. — Потерпевший пусть ознакомится с показаниями свидетелей. Если будет настаивать на наказании Прохорова, то вы знаете, где меня искать.

Он наконец посмотрел на меня, коротко, прищурившись, будто проверяя, на месте ли я.

— Но, — продолжил он, снова повернувшись к столу, — самого Прохорова прошу из-под стражи немедленно освободить.

— На каком основании? — пристав все-таки стукнул пальцами по столу.

— На том основании, — голос у Афанасьева чуть сталью звякнул, — что он нужен мне живым, невредимым для дела государственной важности. А в холодной у вас есть шанс, что он и до утра не доживет. К тому же ему тринадцать лет, и по всем законам империи он считается недееспособным.

В кабинете наступила тишина. Пристав шумно втянул воздух, отложил бумагу, потом вернул ее Афанасьеву.

— Ваши бумаги… серьезные, — нехотя проговорил он. — Но и обязанности мои никто не отменял.

— И я не предлагаю их отменять, — тут же парировал Афанасьев. — Работайте, допрашивайте свидетелей, ведите разбирательство.

Он снова бросил короткий взгляд на меня:

— Только Прохоров сейчас едет со мной.

Жандарм тихонько кашлянул в кулак, вслух говорить не рискнул.

Пристав еще немного потолкал карандаш по столу, потом вздохнул:

— Под расписку.

— Разумеется, — кивнул Андрей Павлович.

Он подошел к столу, быстро подписал протянутый лист и отложил перо. Пристав откинулся на спинку стула, с некоторым любопытством на меня посмотрел:

— Ступай, Прохоров. Пока… свободен.

Я кивнул, но радоваться как-то не получалось. Свободен… ага. Как же. Чувствовал себя вещдоком, переложенным из одной коробки в другую. Я сделал шаг к двери, чувствуя недовольные взгляды.

В коридоре пахло сыростью, табаком и чем-то еще… тюрьмой, короче. Надзиратель, тот самый, что водил меня в камеру, вытянулся, потом, опомнившись, козырнул Афанасьеву.

— Одежду ему вернуть. И чтобы ни одной вещи не пропало.

— Слушаюсь, — пробурчал надзиратель, бросив на меня взгляд.

Дверь во двор открылась, и по глазам резанул свет, я прищурился. После камеры и кабинета солнце било в лицо, как прожектор. У крыльца стоял Яков. Папаха на затылке, усы чуть насмешливо скривлены. Рядом наши лошади.

— О, кто пришел, — протянул он. — Тебя не узнать, Гриня.

Я только фыркнул.

— Вижу, навел знакомства с местной публикой, — добавил он, оглядывая мой потрепанный вид и перебинтованную руку.