Книга Казачонок 1860. Том 1, страница 113 – Петр Алмазный, Сергей Насоновский

— Спи, казачонок, — вдруг бросил старый солдат. — Завтра думать будешь.

Я попробовал устроиться поудобнее. Бок ныл, плечо пульсировало. Шум в камере постепенно стал однообразным: чей-то храп, чье-то бормотание, сопение в углу. Я еще раз прокрутил в голове драку, перекошенную рожу Брянчанинова и сам не заметил, как провалился в сон.

— Подъем, паразиты!

Волчок в двери хлопнул. Кто-то,матерясь, сел на нарах. Я рывком поднялся — и тут же пожалел: в боку прострелило.

— Держи, сволота, — бросил надзиратель.

В дверь протиснули ведро воды и деревянный ящик. Там — черные горбушки хлеба, неравными кусками.

Пока народ делил хлеб, я зачерпнул ладонью воды из ведра, сполоснул рот, смыл кровь. Небольшой кусок хлеба в итоге все-таки достался. Припасы из сундука, конечно, я светить не собирался.

— Прохоров! — рявкнул вдруг из коридора знакомый голос.

Волчок откинулся, появилось лицо надзирателя.

— На выход.

— Ну, малец, удачи, — сказал кто-то.

Надзиратель открыл дверь, отступил в сторону, пропуская меня.

— Пошел, казачонок, — буркнул он.

В кабинете стоял табурет, у стены — стол. На столе аккуратными стопками — бумаги, рядом чернильница, песочница, несколько перьев. На стене над столом висел портрет государя, в углу — маленькая икона в потемневшей рамке.

За столом сидел мужчина лет сорока, с тяжелой челюстью, в мундире с погонами. Пристав, по виду. Рядом — жандармский унтер, тот самый, с синим околышем.

Сесть мне не предложили, пришлось стоять лицом к этим деятелям. Руки были свободны, но рядом, в шаге за спиной, встал городовой с саблей.

Пристав поднял глаза от бумаги, посмотрел на меня. Взгляд скользнул по разбитой губе, по распухающему глазу, по порванному рукаву.

— Так, значит, это и есть наш герой, — произнес он сухо.

— Так точно, ваше благородие, — отозвался жандармский унтер.

Пристав взял верхний лист, потряс, расправляя.

— Прохоров Григорий, — прочитал он. — Станица Волынская. Тринадцать лет.

Голос у него был уставший, будто все это ему уже надоело, но бумага требовала.

— Обвиняется в следующем, — продолжил он, не отрываясь от листа. — Нападение на лицо благородного происхождения. Нападение на экипаж, принадлежащий семье господина губернатора Ставропольской губернии Брянчанинова.

Унтер чуть заметно дернул уголком рта.

— Сопротивление законной власти при задержании. Уничтожение вещественного доказательства… — он бросил на меня быстрый взгляд. — То есть шашки.

Я сжал зубы.

— Что-нибудь добавить хочешь? — спросил он.

— Да, — ответил я. — Там, на улице, никого не интересовало, кто на кого первым полез.

Унтер криво усмехнулся.

— Ты сейчас не на казачьем кругу в станице, казачонок, —произнес он. — Здесь интересует, согласен ли ты с тем, что уже написано. Ты, — он поднял на меня глаза, — Алексея Петровича оскорблял?

— Нет, — сказал я.

— Экипаж задержал? — уточнил тот.

— Да, — кивнул я. — Иначе бы он меня раздавил.

— А как господин Брянчанинов оказался в грязи?

— После того, как начал орать и махать тростью, — пожал я плечами, поморщившись от боли. — Он ударил меня тростью в грудь, я отступил в сторону. Он на ровном месте и сел.

— Слушай сюда, Прохоров, — сказал он, чуть наклонившись вперед. — У тебя два пути.

«Началось», — подумал я.

— Первый, — спокойно продолжил он, — ты признаешь, что повел себя неподобающим образом. Что горяч, молод, не рассчитал силы. Мы записываем это как дерзость по неопытности, господин губернатор ограничится взысканием и внушением твоим старшим.