Книга Казачонок 1860. Том 1, страница 110 – Петр Алмазный, Сергей Насоновский

Минут через пять показалось одноэтажное здание участка. Стены когда-то белили, но местами штукатурка облезла, кирпич наружу полез. Над дверью — вывеска с облупившейся краской: «Полицейский участок». Во дворе — жердь для коней, привязанная парочка лошадей, сбоку стояла телега.

У ворот торчал караульный, на лавке у стены сидел еще один городовой и лениво курил, выпуская дым кольцами. Между ними сновал босоногий пацан в порванной рубахе, прижимая что-то к груди.

— Задержанный, ступай, — коротко бросил Пантелей, толкнув меня к двери.

Внутри пахнуло спертым воздухом, чернилами и чем-то кислым, вперемешку с потом. За столом у окна сидел сухой мужичок в сюртуке, на носу очки. Перед ним — толстая книга, чернильница, песочница.

— Ваше благородие, — вытянулся Пантелей, — доставлен казак за оскорбление высокородия Алексея Петровича Брянчанинова и сопротивление при задержании.

Он произнес это так, будто вслух прочитал приговор. У сидящего за столом после фамилии бровь поползла вверх.

— Фамилия? — не поднимая глаз, спросил сухой.

— Прохоров Григорий, станица Волынская, — отбарабанил городовой вместо меня.

Я вдохнул, собираясь открыть рот.

— Свидетели есть, — быстро вставил я. — Народ на улице все видел. И сопровождающий мой в трактире…

Столоначальник наконец поднял взгляд. Глаза усталые, равнодушные.

— Разберемся, — оборвал он. — Ведите в арестантскую.

— Господин Брянчанинов… — начал было жандармский унтер, который тоже вошел следом.

— Я в курсе, — сухо сказал столоначальник. —Мне передали.

Он чуть поморщился.

— В общую его. Пущай посидит, охолонет.

Меня снова развернули лицом к двери.

Из-за перегородки вышел еще один — здоровый, плечистый, в поношенной форме без знаков различия. На поясе связка ключей и дубинка.

— Ну что, казачонок, пойдем знакомиться, — хмыкнул он.

Мы стали спускаться в полуподвальное помещение. Коридор был узкий, стены заляпаны чем-то. Под потолком коптила масляная лампа.

С одной стороны, тянулись три тяжелые двери, окованные железными полосами, каждая — с маленьким окошком-волчком. С другой — голая стена. Пахло сыростью, потом и мочой.

Мы остановились у третьей двери. Надзиратель звякнул связкой, отодвинул засов и сперва открыл волчок. Заглянул внутрь, прищурился.

— Живы, арестанты? — протянул он.

— Куда ж мы денемся, — раздалось из темноты.

— Берегите новенького, ага? — хохотнул он.

Эта просьба прозвучала зловеще. Щелкнул замок, дверь отошла в сторону. Меня чуть толкнули между лопаток, и я шагнул внутрь.

Первым делом ударил запах от параши в углу и немытых тел. Камера была шага четыре на пять. Низкий потолок, под самым верхом — узкая щель с решеткой на улицу.

Вдоль двух стен — нары из грубых досок. На них — клочья соломы, какие-то тряпки. Народу внутри оказалось с избытком. На ближних нарах сидели двое щербатых мужиков в рваных рубахах. У стены напротив, привалившись спиной, лежал здоровяк с поломанным носом. Рядом с ним — худой, с мышиными глазками, сутулился, прижимая колени к груди.

В дальнем углу две фигуры в рваных черкесках — по лицам кавказцы. Сидели молча, смотрели исподлобья. Чуть в стороне от всех — сухой старик с короткой бородкой. Он поднял на меня глаза, прищурился и снова опустил взгляд. Еще кто-то лежал на нарах и храпел.

Дверь за спиной глухо хлопнула, засов лязгнул. Несколько секунд в было тихо. Все смотрели на меня. Я отступил к стене, выбрал место, чтобы видеть и дверь, и большую часть нар. Наверх лезть не стал — сел на край нижней, ближе к углу.