Книга Кармен. Комсомол-сюита, страница 93 – Зоя Орлова

Только я считаю наше расставание сугубо моим личным делом и обсуждать это, а тем более жаловаться никому не собираюсь. Тема закрыта. Второй раз в этот огонь я не войду.

Кармен завязала.

Первые двое суток в больнице я проспала, как сурок. Даже громоподобный храп одной из соседок по палате меня не беспокоил. Я просыпалась только когда мне в пятую точку прилетал очередной болезненный укол, антибиотики мне кололи четыре раза в сутки, по часам. На третий день я почувствовала себя значительно лучше, а сонливость как рукой сняло. Может, мне просто давали снотворное? Как бы там ни было, вечером третьего дня я уже спокойно гуляла по коридору, в небольшом фойе отделения посмотрела телевизор вместе с пациентками из других палат, а потом, на своей койке, полулежа читала «Роман-газету», одолженную у соседки.

Последний за день укол мне поставили почти в полночь. Шаркая кожаными тапками, медсестра удалилась к себе. Гинекология погрузилась в дремотную темноту, которую аккуратным кружочком света дырявила только настольная лампа на посту дежурной сестры в коридоре.

«Бульдозер» в бигудях и капроновом платке, на койке у окна, врубил очередной «концерт для храпа с метеоризмом». Я вертелась в постели, пыталась пристроить многострадальный зад, ноющий после укола, но безуспешно. Подумала, что все равно не усну, а значит надо встать и попробовать куда-нибудь свалить из палаты, хотя бы на некоторое время. А там, глядишь, у «бульдозера» солярка закончится, она затихнет, и можно будет подремать до первого утреннего укола.

Стараясь не скрипеть пружинной сеткой, я осторожно сползла с койки и выглянула в коридор. На посту никого не было, только настольная лампа честно бодрствовала, создавая иллюзию бдительности медперсонала. Я тихонечко пробралась по коридору и пошла вниз по лестнице. Подумала, что можно спуститься на первый этаж, где вестибюль и гардероб для посетителей, и там побродить, заглядывая в разные закутки, просто из любопытства.

Когда подошла к выходу с лестницы в вестибюль, там вдруг что-то громко и противно брякнуло. И тут же по сонным просторам покатилось «мать-перемать» хрипловатым женским голосом. Затем я услышала звук льющейся воды и громкий шмяк мокрой тряпки. Это санитарка из ночной смены мыла полы.

— Вот же ж сука! Новую колготку порвала… Вот же только утром купила, етиху мать!

И снова яростный шмяк мокрой тряпкой, раздражённый стук деревянной швабры о кушетки и стулья, плеск воды в ведре.Я осторожно выглянула из-за косяка. В полумраке вестибюля ночная санитарка, пожилая сухопарая женщина в голубом сатиновом халате и белой косынке, яростно метелила шваброй несчастный пол и материлась в голос, как будто мстила миру за порванные колготки самым привычным для неё способом, энергично и вдохновенно. Широкими движениями косаря на лужайке она намывала затоптанный за день коричневый линолеум, оставляя за собой блестящее мокрое поле. А я заслушалась её затейливыми словесными конструкциями, старалась запомнить, чтобы потом записать в рабочий блокнот. Даже загибаясь от цистита, я оставалась журналисткой и все, что видела и слышала, заносила в рабочие заметки. Ведь никогда не знаешь, что потом «сыграет», запустит процесс творчества и исследования, из которого рождаются интересные очерки, статьи, эссе и даже рассказы.