Книга Одинокая ласточка, страница 89 – Чжан Лин

И даже если бы я помог тебе тогда, я не сумел бы помочь в следующий раз. А сколько таких разов было еще впереди?

Ты мог рассчитывать только на себя. Ты должен был спасти себя сам.

Верно, ты кое-что доказал на прошлых стрельбах. Ты доказал, что умеешь обращаться с оружием. Но оружие – всего лишь внешний инструмент, а результаты стрельб – просто циферки на бумажке, то, что ты чего-то стоишь сам по себе, без инструментов, они доказать не способны. Только голыми руками ты мог окончательно побороть командира отряда.

И я придумал, как дать тебе фору.

Нельзя сказать, что я был чересчур пристрастен. На общих занятиях все оттачивали те же самые приемы, которым я учил тебя индивидуально, разница состояла лишь в том, что на уроках я не выделял их среди множества других комбинаций и техник, а вне уроков делал на этих приемах особый упор и адаптировал их под тебя.

Честно говоря, то, что я, иностранец, преподавал единоборства в стране боевых искусств и мастеров ушу, было несколько абсурдно (выражаясь на китайский лад, я “размахивал топором у ворот Лу Баня”^[30]). Изначально, планируя наш курс, мы пытались наложить на восточные единоборства кое-какие техники из западного бокса, что позволило бы запутать японцев – похожих на вас и телосложением, и традициями рукопашного боя – и помешать им драться так, как они привыкли. Вы были не солдатами регулярной армии, а лишь партизанами со спецоружием и спецнавыками, вас не готовили в наступление, вы нужны были для того, чтобы устраивать внезапные диверсии на оккупированных территориях, мешать снабжению противника и разрывать его логистические цепочки. Единоборства пригодились бы, окажись вы вдруг в ближнем бою – не для нападения, а для самозащиты и отхода.

А вот на наших с тобой частных тренировках я как ни в чем не бывало сделал акцент на атакующих элементах. В сущности, ты не так уж и ошибся, назвав меня потом серым кардиналом и режиссером той нашумевшей схватки.

Я не раз наблюдал, как ты в обеденный перерыв спешишь тайком в лес и отрабатываешь на стволе дерева локтевые и коленные удары. Локти с коленями ты обматывал плотной тканью, видно было, что ты и впрямь подходишь к делу серьезно. Еще я замечал, что ты не сводишь с дупла глаз, таких жгучих, что из дерева чуть дым не валил, – я знал, что ты развиваешь силу взгляда. Ты был умен, но и людей умнее тебя в мире было хоть отбавляй, порой ум и становится для человека главным препятствием на пути. К счастью, еще ты обладал усердием и упорством. Усердие обрубает уму крылья, и ум крепко встает ногами на землю, упорство стачивает его углы, и ум перестает искать себе лазейки. Твоя “умность” не имела острых краев, благодаря чему ты мог глубже других проникать в суть вещей.

Твои ум, усердие и упорство несколько меня обнадеживали, впрочем, надежды во мне было примерно столько же, сколько и тревоги. У вас с командиром отряда были совершенно разные весовые категории. Если бы вас поместили на чаши весов, мне пришлось бы подложить в твою чашу камней, чтобы вы сравнялись по тяжести. Если бы вас анатомировали, обнаружилось бы, наверно, что его голосовые связки вдвое толще твоих, поэтому твой вопль звучал для него как шепот, а его крик казался тебе ревом цунами и раскатами грома.

То, как ты поначалу себя проявлял, лишь усиливало мою тревогу.