Книга Одинокая ласточка, страница 196 – Чжан Лин

Война? Чья же это война, грешник Мой?

Спросил меня Бог.

Да, чья это война? Я и сам задавал себе этот вопрос. Война японского императора? Война Тодзе Хидэки? Война Ясудзи Окамуры? Война Рузвельта? Война Чунцина? Может, война Яньаня?

И да и нет. Это твоя война.

Сказал Бог.

Это и правда была моя война – когда я заправлял в штаны полы халата, запрыгивал на ветхий велосипед и мчался к вам в лагерь с новостями, которые выведал на черном рынке.

Это была война Лю Чжаоху – когда он сорвал с дерева свежее объявление о наборе курсантов и прибежал в Юэху, стоптав по дороге туфли.

Это была война Иэна – когда он в день своего двадцатилетия, выйдя из итальянского ресторана навстречу чикагскому зимнему ветру, решил записаться добровольцем.

А ведь это была и твоя война, война Стеллы, разве нет? Когда ты везла Иэна на сампане до интендантского управления, чтобы он мог забрать почту, или когда стежок за стежком пришивала к телу Сопливчика его голову.

Это война общая, это война каждого. Мы расчленили гигантское туловище войны, у каждого в руках остался крошечный ее кусочек – так общая война стала чьей-то личной войной.

Мы сделали свой свободный выбор, мы должны взять на себя полную ответственность за этот крошечный кусочек у нас в руках, заплатить за него полную цену.

Ха. Ха.

Я услышал смех.

Почему Ты смеешься, Господи? Неужели Ты явишь мне, Твоему слуге, Свою волю?

Волю? Свою волю Я открываю лишь редким избранным. А тебе более пристало выслушать притчу, подобную тем, что записаны в Евангелии.

Сказал Бог.

Огромный океанский лайнер – больше затонувшего в море “Титаника” – вышел из Бостона и медленно направился к Манчестеру. На корабле десять ресторанов, каждый может вместить тысячу нарядных посетителей; пять бальных залов с оркестром, в каждом могут вальсировать три тысячи пар туфель; четыре театра, где можно одновременно смотреть самые модные спектакли, самые волнующие акробатические представления, концерты самых известных поп-звезд и голливудские фильмы, которые только-только появились в кинотеатрах. Запираются лишь пассажирские каюты, остальные помещения открыты круглые сутки, нет ни замков, ни щеколд, ни охраны. У лайнера двадцать пять этажей, чтобы обойти все салоны, бары, кофейни, бассейны для плавания и для серфинга, казино, спортивно-развлекательные центры, потребуется около двух полных дней. Каждый пассажир уверен, что может пойти куда захочет, веселиться как ему вздумается. Только они забывают: неважно, сколько на корабле палуб, сколько развлечений на любой вкус, он все равно непременно, неизбежно прибудет в порт назначения, Манчестер.

Ты понял? Раб Мой?

Я долго молчал.

Понял, Господи, наконец сказал я. Как бы ни была велика шахматная доска, которую Ты нам дал, в конечном счете мы всего лишь фигурки в Твоей руке. Ты давно расчертил наши поля.

Ты расчертил их и для войны, Господи, война – еще одна фигурка на Твоей доске.

– Бабушка, надо хоть немножко поесть. – В палату вошел мужчина средних лет с контейнером для еды в руках.

Это твой внук, главный врач больницы, известный в медицинских кругах специалист по нейрохирургии головного мозга. Он окончил Медицинскую школу Джона Хопкинса, где учился на деньги от продажи отцовских картин (то есть картин твоего зятя Ян Цзяньго), и вернулся в Китай работать. Прямо сейчас он кормит тебя жидкой смесью – то ли фруктовым пюре, то ли протеиновым коктейлем. Он смотрит на тебя, и его глаза сияют, взгляд чистый, как хрусталь. Эти глаза не видели того горя, что видели мы.