Книга Одинокая ласточка, страница 195 – Чжан Лин

Кто же его опустошил, твой мешок?

Война.

Как бы мне хотелось и дальше так говорить. Увы, в мире не бывает по-настоящему безвинных людей, никто не безгрешен. Война – это большое черное покрывало, за которым не видно неба, не видно солнца, под которым не разглядеть собственной совести. Война первая запустила уродливую руку в полный и крепкий мешок твоей жизни, а вслед за ней к мешку потянулись мы. “Мы” – это не только я, Иэн и Лю Чжаоху, но еще и А-мэй, Ян Цзяньго, Плешивый, Сопливчик, кухарка, которая выболтала в супружеской постели твой секрет, часовой, который наставил на тебя в лагере винтовку… “Мы” – это каждый, кто вошел в твою жизнь. Каждый из нас запятнал свои руки, каждый из нас что-то у тебя украл.

Грешник Мой.

Я услышал, как Бог зовет меня.

Скажи Мне, что забрали вы у этой бедной женщины?– спросил Бог.

Немногое, ответил я. Капельку доверия, терпения, покоя, смелости, доброты, да еще, пожалуй, крепкие зубы, гладкий лоб, налитые груди.

Тогда что оставили вы ей?– снова спросил Бог.

Немало, Господи. Например, велосипед, такой ветхий, что на нем даже заводского клейма не отыщешь, металлическую пуговицу, что почти сливается по цвету с землей, книгу “Теория природного развития”, что едва не рассыпается на части, и позор, который не записан ни на бамбуковых дощечках, ни на шелковых свитках, не отпечатан на бумаге типографской краской ни в одном государственном законе, или муниципальном акте, или брачном праве, или семейном кодексе, или даже законе об общественном порядке, – позор, который живет веками в досужих шепотках.

Мы забрали совсем немного, зато оставили немало. Правда, Господи.

Стелла, у изголовья твоей кровати на стене висит вырезка из газеты “Американ Истерн Гералд”, большая, на три полосы, с черно-белой фотографией, у которой от старости выцвели края, на фотографии двое – Иэн и Лю Чжаоху. Конечно, в то время у Лю Чжаоху не было имени, только личный номер 635. Они, видимо, только что вернулись с учебного плаца, лбы и плечи блестят от пота. Между ними войсковой пес Призрак – на снимке он стоит на задних лапах, положив передние на руку Иэна. Я даже слышу, как он лает от восторга, встречая хозяина. Потовые железы Иэна он мог учуять и за три тысячи ли.

Это была жестокая и вместе с тем простая и невинная эпоха: Иэн ничего не знал о прошлом Лю Чжаоху, Лю Чжаоху ничего не знал о прошлом Иэна, оба они ничего не знали о моем прошлом, никто из нас ничего не знал о прошлом Призрака. Война вычеркнула прошлое, и когда мы разговаривали, все наши глаголы были в настоящем времени.

На прикроватной тумбочке цветочная корзина, в ней крупные лилии, белые вперемешку с розовыми. Цветы уже застоялись, лепестки подвяли. На красной ленте надпись: “Волонтерский отряд помощи ветеранам войны с Японией”.

Кто зарылся в историю и отыскал в ней покойного Лю Чжаоху? Что выдало тайну семидесятилетней давности? Плохо спрятанные записи? Ключ от ячейки в архиве, утерянный по неосторожности? Или чей-то болтливый рот? Они – СМИ и кошельки, которые ими заправляют, – все-таки нашли Лю Чжаоху с Иэном. А когда нашли – не всплыл ли заодно секрет троих мужчин и одной женщины?

Если бы не война, все бы, наверно, у нас с тобой было просто. И быть бы тебе, наверно, всю жизнь А-янь Лю Чжаоху и никогда – моей Стеллой или Уинд Иэна. Я даже не могу сказать, что предпочел бы: избежать войны и не узнать тебя или пережить войну, чтобы только тебя встретить. Ты тепло, дарованное мне Богом, ты свет, ты вся моя маленькая вселенная, обретя тебя, я обрел мир. И если быть кристально честным с самим собой (пожалуй, на это способны лишь призраки) – я бы выбрал тебя, и пусть бы небо рухнуло, земля разверзлась, а война порвала карту мира в клочья.