Книга Одинокая ласточка, страница 151 – Чжан Лин

Я был готов уволиться под предлогом маминой болезни. Я даже поразмыслил насчет А-янь. С того дня, как А-янь обесчестили японцы, прошло пять лет, за эти годы много чего случилось. Новые воспоминания рано или поздно разбавят старые, подобно тому, как новая трава рано или поздно вырастает поверх прошлогодней. Я рассчитывал на непрочность памяти. Вот вернусь в Сышиибу, обустроюсь, а затем пойду в Юэху за А-янь. Она хорошая девушка, я хороший парень, разве может одно несчастье погубить двух хороших людей? Мы обязательно что-нибудь придумаем и убьем этого страшного беса в моем сердце, пусть даже самым неуклюжим способом – медленно шлифуя рубцы крупной наждачкой времени.

По зрелом размышлении я понял, что сделал свой выбор не из-за А-янь, она была лишь “неизбежной реальностью”, которая из этого выбора следовала.

Но в конце концов я отказался от своих намерений. Как раз тогда, когда я собирался подать заявление, пришло надиктованное мамой письмо. Мама сообщала, что А-янь вернулась домой – с ребенком, которому не исполнилось и двух лет. Одна знакомая спросила ее, кто отец, А-янь ответила, что ребенок послан Небом. По деревне поползли сплетни, поговаривали, что иностранный священник, который приютил А-янь, уплыл на месяц-другой в Америку и с тех пор от него ни слуху ни духу. Оставленных им сбережений хватило ненадолго, А-янь не на что было жить, и она принялась спать со всеми подряд, сегодня у этого выпросит мешок риса, завтра у того выманит пару медяков, кончилось тем, что живот округлился, а она даже не знала, от кого понесла. Позже за ней потянулась такая дурная слава, что мужчины начали пользоваться ею, ничего больше не давая взамен. Деваться было некуда, А-янь побрела в Сышиибу – как-никак тут была чайная плантация, хоть и заброшенный, а все-таки свой кусок земли, за который можно что-нибудь да выручить.

Лишь спустя много лет я понял, что в этих деревенских пересудах все, кроме завязки, было выдумкой. Но я поверил – в молодости человек мыслит линейно, не догадываясь, что путь от услышанного до вывода может быть кривой, виражом или даже дорогой, от которой разбегается множество тропок. Я услышал правдоподобное начало и, естественно, посчитал, что основная часть и финал тоже не врут.

Возраст ребенка, с которым вернулась А-янь, будто бы подтверждал сплетни: ему меньше двух лет, следовательно, то, что было между А-янь и неизвестным ей самой мужчиной, произошло уже после нашего ухода из лагеря. Мама еще добавила: А-янь по возвращении первым делом спешно продала чайную плантацию семьи Яо. Два этих факта только крепче убедили меня в правдивости слухов.

И вот так я по глупости – нет, почти даже намеренно – упустил одну очевидную несостыковку: благодаря врачебному искусству, перенятому у пастора Билли, А-янь в любом месте могла жить припеваючи, куда вольготнее, чем обыкновенная крестьянка, особенно в Юэху. Местные давно оценили ее мастерство, даже буйволы на рисовых полях знали, что она “лекарша”. А-янь не нужно было развязывать пояс на штанах, чтобы мужчины давали ей еду, не нужно было перебираться в Сышиибу, чтобы заново искать средства к существованию.

Но человек всегда верит тому, чему хочет верить. Я тогда не понимал, что возраст ребенка – всего-навсего цифра, а любую цифру в мире можно подделать, тайна дня рождения младенца находится в руках матери. Мне тогда и в голову не пришло, что А-янь, желая скрыть происхождение ребенка, нарочно передвинула эту дату на полгода с лишним вперед. А еще я не додумался, что А-янь распрощалась с единственной земельной собственностью, которую она унаследовала от предков, вовсе не от безденежья, а просто потому, что на плантации некому было работать. Решение было спонтанным, принятым безо всякого тайного умысла, но неожиданно оно уберегло ее потом от большой беды: так как за А-янь не числилось никакого земельного имущества, ее записали в бедняки. Но об этом позже.