Книга Одинокая ласточка, страница 150 – Чжан Лин

Пока я терзался, гадая, не последует ли А-янь за мной в Сышиибу, она ни на шаг не отлучалась из Юэху и все ждала два письма, которым не суждено было прийти. Ждала, конечно, по-разному: одно – с простым беспокойством, другое – с беспокойством, к которому примешивалось нетерпеливое предвкушение.

В ту пору у А-янь было столько забот, что в ее мыслях не оставалось ни единой щелочки, куда мог бы втиснуться я.

Сейчас я понимаю, что моя жизнь после Юэху состояла из ряда просчетов, я выбирал не то время, не то место – словом, как в той присказке: “инь и ян были не в ладу”, все складывалось неудачно. Я не уехал домой тогда, когда следовало, а когда все-таки решил вернуться, сделал это в самый неподходящий момент. Случай играл со мной в жмурки, как озорной ребенок, пока я искал его, он прятался где-то в укромном уголке, но едва я замирал на месте, он бегал чуть ли не перед моим носом, добиваясь, чтобы я совершил ошибку.

На третий год службы в полицейской академии, осенью, я наконец собрался возвращаться. Решение не было внезапным. Все, что накопилось в душе за эти три года, в конечном итоге взлетело на воздух, подорванное парой инцидентов, прямо как взрывчатка с длинным шнуром – все видят только момент взрыва и не замечают долгий процесс горения. Однако я выразился не совсем точно, на самом деле моя взрывчатка так и не сработала, шнур оборвался за секунду до детонации.

Той осенью гражданская война перешла в Маньчжурии в ключевую, раскаленную фазу. В учреждении такого ранга, как полицейская академия, источниками информации могли быть только газеты и радио, передававшие новости для широких масс. Это были однотипные победные донесения, в которых оставалось лишь исправить некоторые детали – дату, место, имена – и новостной выпуск практически на любой случай был готов. Но в академии неизменно присутствовали люди-невидимки, способные раздобыть по своим каналам иную версию новостей. Мы не знали, кто эти люди, но знали, что они прямо у нас за спиной, может, даже следуют за нами по пятам: в карманах формы, которую мы снимали в кабинете, время от времени обнаруживались загадочные записки; проснувшись утром в общежитии, мы порой находили под дверью отпечатанные на ротаторе бюллетени. Между тем, что сообщали эти скверного качества, еще пахнущие типографской краской распечатки, и тем, что гласили публичные, официальные сводки, было расстояние в три тысячи восемьсот ли. Они столь резко друг от друга отличались, что можно было поменять в бюллетенях подлежащие, и вышла бы агитка противника. Мы с деланым безразличием пробегали их глазами, рвали на клочки и выкидывали в корзину. Мы с коллегами никогда не обсуждали эти таинственные бумажки, но по взглядам было ясно, что все всё понимают. На этом этапе я был уже не одинок в своем недоверии к властям, почти всех моих знакомых одолевали сомнения.

Но вернуться я хотел прежде всего по другой причине.

Моя решимость окрепла, когда командир отряда, рискуя собственной головой, предупредил: начальство включило меня в список фигурантов секретного расследования. Каким-то образом они узнали, что перед тем, как явиться на экзамен тренировочного лагеря в Юэху, я замышлял отправиться с сообщниками в Яньань. Расследование в итоге бросили за неимением надежных улик – все мои былые “сообщники” в это самое время участвовали в Ляошэньской операции, воевали по другую сторону баррикад и на роль свидетелей никак не годились. Так или иначе, в глазах руководства я стал ненадежным, каждый мой шаг отслеживался, я превратился в узника, запертого в тюремной камере без стен.