Книга Одинокая ласточка, страница 112 – Чжан Лин

И в этот миг, когда их жизни висели на волоске, Призрак вдруг взвился в прыжке, бросился к шипящей, словно змея, штуковине, схватил ее зубами и помчался вперед. Ум, который достался ему от отца, скорость, которую он унаследовал от матери, все, что в нем до сих пор дремало, в эти секунды разом пробудилось и заключило крепчайший союз. В тот день Призрак бежал почти как ягуар, передвигаясь скачками и едва касаясь земли. У кромки дороги он внезапно повернул голову и взглянул на Иэна – прощаясь. Последнее, что запомнил Иэн, – как выгнулся в воздухе серой дугой силуэт и как блеснули в собачьих глазах слезы.

Прогремел взрыв, и тело Призрака рассыпалось в ночном небе на мириады частичек.

И сразу следом позади того места, где был пес, вновь загрохотало. По сравнению с этим ревом звук первого взрыва был лишь капелькой мороси перед грозой. Казалось, рев исходил из-под земли, звук давно стих, а земля все дрожала, все качались всполошенно ветви. Иэн видел, что губы командира отряда шевелятся, но не мог разобрать ни слова. Он знал, что его оглушило.

Пользуясь суматохой, бойцы продолжили отступление, и постепенно командир отряда оказался в самом хвосте. Лю Чжаоху обернулся и заметил, что командир подволакивает ногу. Он был ранен – не осколком, а камнем, отскочившим, когда рванула граната. Острый камешек срезал с щиколотки кусок мяса, штанина уже пропиталась кровью.

Лю Чжаоху сел на корточки.

– Лезь, – сказал он.

Командир отряда остолбенел. Наконец до него дошло, что Лю Чжаоху собирается нести его на спине.

– Не сдюжишь! – Командир отвернулся и заковылял вперед.

Лю Чжаоху потемнел лицом.

– Хочешь и себя, и ребят угробить?

Командир отряда нагнулся и взобрался ему на спину.

Лю Чжаоху накренился, потерял равновесие и упал на одно колено. Затем стиснул зубы, наполнил живот воздухом, направил воздух в горло. Хрипло крикнул – по виску в этот момент пополз фиолетовый червяк, – поднялся на дрожащих ногах и сделал первый нетвердый шаг. Начало было положено, после этого шаги делались по инерции. В тот день Лю Чжаоху с командиром на спине напоминал изможденную лошадь, которая тащит на себе гору, и кости ее скрипят от такой тяжкой ноши. Скелет гнется, трескается, но все-таки держится на последней жиле, не разваливается на части, и лошадь, шатаясь, наконец опрокидывает гору в сампан.

Лю Чжаоху в изнеможении сел, хватая ртом воздух. Кто-то подошел, снял с себя верхнюю одежду и перевязал командиру рану.

– Воды! – взревел тот. – Пить хочу, чуть дым из ушей не валит.

Ему дали флягу, в которой оставался глоток воды, командир отряда отвинтил крышку, поднес флягу ко рту, вдруг передумал и протянул ее Лю Чжаоху.

Когда все устроились в лодках, Иэн нащупал в кармане портсигар, открыл его и увидел, что внутри всего две сигареты. Первую он бросил лодочнику, вторую зажег, сделал одну затяжку и передал тому, кто сидел рядом. Боец затянулся и передал дальше. К тому времени, как сигарета вернулась в руки Иэна, она уже превратилась в бычок.

Все молчали. За их спинами огонь окрашивал небо в багрянец, и они, оглядываясь, знали, что этой зимой и в дождь, и в снег японцам придется маршировать в летней форме. Но радости не было, каждый думал о том, что в сампане пустовало одно место. Шестнадцать человек и один пес выступали в путь, пятнадцать человек возвращались обратно.