Книга Гишпанская затея или История Юноны и Авось, страница 98 – Николай Сергиевский

– О вас. Вам хотелось бы посмотреть свет?

– Ах, ужасно! И прежде всего ваш блестящий Петербург. Он меня страшно влечет. Может быть, потому, что судьба свела меня с одним из самых блестящих его представителей. Вы отсюда вернетесь прямо туда? Есть же счастливые люди на свете!

– Я не уверен ни в том, что вернусь отсюда в Петербург, ни в том, что я такой счастливый человек, как вы себе представляете. Если мое дело здесь провалится, я, может быть, никогда не вернусь в Петербург.

– Неужели вы в самом деле придаете ему такое значение?

– У меня, как у всякого государственного деятеля, есть завистники, которые считают мои планы сумасбродными, а меня пустым мечтателем. Я вам рассказывал, какие надежды возлагал на меня государь в отношении Японии. Я их не оправдал, враги мои, конечно, подняли голову. Если провалится и моя миссия в Русской Америке, это будет концом моей карьеры. К тому идет. Дела здесь приняли какое-то неопределенное положение.

– Синьор камареро, вы очень нетерпеливы, поскольку я вас узнала. Вам хочется всего достигать легко. Затруднения лишают вас самообладания. Я думаю, японцы воспользовались вашим слабым местом, довольно легко вывели вас из терпения, вы не захотели бороться и проиграли. То же сделает с вами и губернатор, если вы не выдержите с ним характера.

– Какая вы умница! Жаль, что вас не было со мною в Японии.

– Я с вами здесь.

– И вы поможете мне быть терпеливым?

– Вы в этом сомневаетесь?

Ему неудержимо захотелось ее расцеловать.

Вернувшись вечером к себе в каюту, Резанов достал дневник, собрался с мыслями и стал писать:

«Ясно, она ждет от меня вполне определенных слов. Должен ли я, могу ли я сказать их ей? Судьба не даром свела нас с разных концов земли. По-видимому я пробудил в ней чувство похожее на любовь. Меня все больше влечет к ней. Ее красота, молодость, живость меня чаруют, судят мою страсть. Ее честолюбие, стремления далеко за пределы тесных рамок, судьбою ей отведенных, созвучны моему характеру. Она должна принадлежать мне. Она будет мне верной помощницей. При теперешних условиях Русская Америка существовать не может. Нужно создать новые. С поддержкой Кончи, я это сделаю. Я воссоздам Русскую Америку на других грандиозных началах».

Заперев дневник в ящик стола, Резанов принялся за письмо Румянцеву.

«Зная меня, ваше сиятельство, посмеетесь, ежели я скажу, что моими преуспеяниями здесь я обязан прекрасному полу», между прочим, замечал он шутливо. Но это так. В том же шутливом тоне он мельком говорил о некоей великой «гишпанской затее», засевшей у него в голове со времени приезда в Калифорнию, которую он возмечтал разрешить во славу России при помощи того же «прекрасного пола». Под этой «гишпанской затеей» он, очевидно, разумел план, высказанный им Конче во время прогулки по заливу, о превращении Калифорнии в русскую державу под названием «Новая Россия».

Итак, в принципе вопрос о браке с Кончей был решен в положительном смысле, и все ближайшие дни Резанов находился под впечатлением этого решения, был мил со всеми, улыбка то и дело бродила на его лице, на корабле впервые стал слышен его смех. Но это продолжалось три-четыре дня. Пошла четвертая неделя его пребывания в Сан-Франциско, а дело не двигалось. Он знал от Кончи, что отцы одолели губернатора. Приезжая со всех концов Калифорнии, даже из самых отдаленных миссий, они жаловались на нужды миссий, на жестокость правительства, оставляющего их нужды без внимания, умоляли разрешить им воспользоваться исключительным случаем получить нужные товары с русского судна, ниспосланного Провидением, в обмен на излишки их продуктов, которых им некуда девать. Одолели губернатора и сеньоры с сеньоритами, жалуясь, что они обносились, что им негде купить обновок, нечем освежить старые платья, что мужья и женихи перестают их любить и начинают изменять, и требовали, чтобы губернатор разрешил им купить у Резанова его мануфактуру и галантерею. От всех этих приставаний подагра старика так расходилась, что он в конце концов слег и приказал никого к себе не пускать. Конче было жаль старика, но внутренне она торжествовала: она хорошо заварила кашу.