Книга Гишпанская затея или История Юноны и Авось, страница 37 – Николай Сергиевский

Перевезли Резанова со свитой в Нагасаки с такой же торжественностью, как и в Мегасаки. Так же пышно разукрашена была барка. На пристани в Нагасаках его встретили представители Ито и парадный норимон, род каретки без колес, обитой внутри стеганым шелком, с продетым чрез верх длинным шестом для носильщиков, в которую Резанов с его длинными ногами никак не мог влезть.

Наконец, кое-как всунув себя, он сел, скрючившись, все же стараясь держать шкатулку с царской грамотой на вытянутых руках, насколько их можно было вытянуть. Представители Ито выстроились впереди каретки, кавалеры посольства, довольные случаю промять ноги прогулкой, встали сзади ее, восемь носильщиков подхватили шест норимона спереди и сзади, и шествие тронулось рысцой между сплошными шпалерами войск по невзрачным улицам с маленькими домами, окна которых были наглухо задрапированы разноцветными тканями – якобы для парада, а на самом деле, чтобы не дать жителям даже кинуть взгляда на русских гостей.

По выработанным условиям, войдя в губернаторский дом, Резанов и его четыре кавалера сняли сапоги, заменив их принесенными с собой легкими холщовыми туфлями. В приемной кавалеров посольства попросили остаться, предложив им миниатюрные курительные приборы, чтобы скоротать время, а Резанова повели дальше через длинную анфиладу комнат, отделявшихся одна от другой ширмами, вдоль стен которых на всем протяжении пути сидели чиновники с опущенными головами, не смея поднять глаз на высокого гостя. У запертой двери в настоящей стене остановились, у Резанова попросили его шпагу. Он отдал ее, и дверь распахнулась. В конце длинной комнаты на ковре на пятках сидели представитель сиогуна Ито с двумя губернаторами по бокам. Над головами их висели крест на крест две сабли символ недоверия. Увидав это, Резанов вспыхнул, но сдержал себя и согнулся в почтительном поклоне. Все трое медленно согнулись в ответ. Ито сейчас же заговорил очень тихо, почти шепотом, обращаясь к одному из оппер-толков, который лежал, распростершись у его ног, уткнув голову в пол, подтверждая, по обыкновению, воспринимаемое непрерывным хи-хи-хи-хи. По манере такого хихиканья Резанов уже научился догадываться, поскольку приятна или неприятна будет для него речь, подлежавшая передаче ему в переводе. На этот раз хихиканье, сопровождавшееся страшными гримасами и всхлипываниями и все ускорявшееся в темпе, звучало жутко, как предсмертная икота. Когда Ито замолк и оппер-толк повернулся к Резанову, лицо его было бело, как мел.

Обычно, когда переводчики сообщали что-нибудь неприятное, лица их улыбались и в голосе звучал смех. Чем неприятнее было содержание переводимого, тем шире становилась улыбка и тем веселее звучал смех. Теперь, в присутствии Ито, оппер-толк не смел выражать так громко своих чувств, поэтому, вместо смеха у него вырывался гортанный рык, становившийся все гортаннее по мере того, как он говорил, причем лицо его, вместо улыбки, искажалось страшной судорогой. По обыкновению всасывая со свистом воздух пред началом каждой новой фразы, оппер-толк говорил:

– Великий представитель сиогуна говорит: повелитель Японии очень удивлен прибытием великого посла и присылкой его императором грамоты могущественнейшему императору Японии. Правительство японское не дало для этого никакого повода. Великий посол ссылается на разрешение, данное его соотечественнику Адаму Лаксману. Совершенно верно, такое разрешение было дано. Но в разрешении том упоминалось право на вход в нагасакский порт одного русского судна для торговых целей при условии, чтобы на борту его не было никаких посторонних торговым целям лиц. Высокий же русский гость товаров не привез, а привез людей, до торговых дел никакого касательства не имеющих, а также офицеров, солдат, порох, пушки и ядра.