Книга Непристойные уроки любви, страница 95 – Амита Мюррей

Дрожь не проходила. И это, похоже, причинило ему боль.

– Всякий раз, когда я думаю, что постиг тебя, всякий раз, когда я убеждаю себя в том, что ты достойна восхищения…

– Убирайся! – закричала Лайла, указывая трясущейся рукой на дверь. – Просто убирайся вон!

– Я должен рассказать тебе о том, как прошел день… о Суниле. – Он потер лицо рукой. – Но сейчас не могу. Я дам тебе знать обо всем завтра.

– Айвор… – ее голос сорвался. Оцепенев, она смотрела ему в спину.

Он лишь на мгновение остановился в дверях. Но не повернулся. Вышел из вестибюля, и вскоре она услышала голос Уолшема, желающего мистеру Тристраму доброй ночи у парадного входа.

На следующее утро, после скромного завтрака из тоста и чашки кофе, Лайла лежала на траве в садике на заднем дворе. Мэйзи Куинн – хотя и ворчала, что чертовски неудобно валяться на спине, когда тебя всю раздуло от ребенка, – лежала рядом. Небо было голубое, кристально чистое, одинокое облако, похожее на фаэтон, плыло по нему, словно спешило на бега. В кустах шиповника неподалеку жужжала пчела; старые грушевые деревья, весной, когда распускались бутоны, превращавшиеся в кущи цвета топленых сливок, уже начали желтеть, готовясь к осени. Вдалеке можно было различить шум Лондона: ржание и топот лошадей, крики уличных зазывал, ругань. Если как следует прислушаться, можно было уловить и совсем уж далекие звуки, например, как на реке прорезают воздух гудки с баржей.

Сколько же раз они с Мэйзи лежали вот так, когда Мэйзи была еще маленькой девочкой, а Лайла приезжала на летние каникулы. Она тогда переживала, что никто из подруг не приглашает ее погостить в загородном имении. Обидно было, что по осени она не сможет участвовать в их разговорах, посвященных летним приключениям. Часто она задавалась вопросом, почему девочки не принимают ее в свою жизнь: потому что она незаконнорожденная или потому что ее мать индианка, а Лайла – смешанных кровей? Она никогда не рассказывала ни о годах, проведенных в Индии, ни о матери, – просто чтобы не выделяться. Понятное дело, она никогда не говорила на хинди, хотя и знала этот язык. Она прятала эту часть себя, заглушала ее, пыталась быть как все: игривой, пустоголовой и беззаботной. И при этом она понимала, что, как бы ни старалась, она никогда не сможет быть как все. Ее подлинная суть, ее упрямая, целеустремленная натура (не от Найры ли Деви унаследованная?) неизменно выходила наружу.

А Мэйзи… Сколько раз она ощущала благодарность за то, что рядом была эта малышка. Пусть в их доме и стояла замогильная тишина, пусть они с сестрами и смотрели друг на друга недобрыми взглядами, присутствие Мэйзи делало жизнь сносной. Лайле казалось, что Мэйзи и Энни – единственные на всем свете, кто ее любит. Однако, помимо нее, они любили еще и Миру, и Анью… Почему она никогда и ни для кого не была единственным, самым важным человеком?

Лайла смотрела в раннеосеннее небо, преисполняясь глубокой жалостью к себе. Вечно она прозябает на задворках любви.

Если бы кто-то из слуг увидел, как она лежит в траве с Мэйзи, возможно, ей бы грозило остаться и вовсе без прислуги. Накануне вечером Мэйзи выполнила свое обещание отработать проживание – взялась чистить платья Лайлы, а утром Ханна заявила, что редко встречала таких смышленых девушек. Но коль скоро у Мэйзи не было никаких представлений о достоинстве ни в отношении себя, ни в отношении хозяйки (согласно кодексу Уолшема), никто не выказывал ей сочувствия. «Ханна может решить, что чужачка выживает ее», – виновато подумала Лайла. Сколь бы дружескими ни были ее отношения с Ханной, та и подумать не могла плюхнуться рядом с госпожой в траву и меланхолично созерцать проплывающие облака. Сама идея была настолько смехотворна, что Лайла с трудом подавила приступ смеха. Совместное времяпрепровождение в саду выходило за рамки всех приличий.