Книга Дьявол внутри нас, страница 80 – Сабахаттин Али

Омер, потянув Бедри за полу пиджака, сказал:

– Садись! Как дела? Как мама? Сестра поправилась?

– Все как обычно, – ответил Бедри. После недолгого колебания, бросив взгляд на Маджиде, он спросил: – Когда вы поженились?

Омер задумался:

– Кажется, пару месяцев назад… Верно, Маджиде?

Маджиде заметила, как лицо Бедри, обычно улыбающееся, слегка омрачилось детской грустью. Она почувствовала глубокое сочувствие к этому молодому человеку, которого давно не вспоминала, и с удивлением поняла, что не совсем его забыла. Бедри, уклоняясь от вопросов Омера, повернулся к Маджиде:

– Недавно я был в Балыкесире… Зашел в школу. Когда вошел в нашу музыкальную комнату, сразу вспомнил вас. Учительство – странная штука… Как бы ты ни пытался сбежать от этой профессии, воспоминания об учениках не отпускают. Чуть не прослезился. Как дела? Практикуетесь на пианино?

– Да… немного, – ответила Маджиде. – Здесь я хожу в консерваторию. А вы больше не преподаете?

Бедри рассказал, что из-за болезни сестры он не мог покинуть Стамбул, и его уволили. Теперь он зарабатывает на жизнь, играя по ночам в этом саду на пианино и давая частные уроки днем.

– Времени на занятия не хватает. А работать здесь – все равно что совершать самоубийство!

Исмет Шериф, не выносивший молчания в подобных беседах, отбросил задумчивый вид и вмешался в разговор.

– Неужели и в вас есть эта бессмысленная нелюбовь к традиционной турецкой музыке? – начал Исмет Шериф. – Эта родная музыка, что с рождения наполняет наши уши, первый гармоничный звук, запечатлевающийся в наших умах, с ее уникальностью и классическим характером, неужели и она кажется тебе достойной лишь презрения? Может ли человек, не постигший эту музыку душой, какой бы великой одаренностью или глубокими знаниями он ни обладал, создать сильную, подлинную современную музыку, которую вы так жаждете? В каждой своей статье я…

Бедри, не выдержав, с мягкой улыбкой перебил его.

– Уважаемый мастер! – сказал он. – Похоже, ваша память вас подводит! На днях мы уже обсуждали этот вопрос, и именно я вам все это объяснял. Неужели можно обращать мои собственные идеи против меня? Давайте не будем возвращаться к этой теме. Я не могу быть врагом ни одной музыки, ни одной формы искусства, если в ней есть красота, сила, волнение. Искусство – это выражение; каждая эпоха, каждая цивилизация чувствует по-своему и, естественно, выражает это по-разному. По-моему, даже самая примитивная африканская музыка – это искусство. Что уж говорить о нашей так называемой алатурке^[41], у которой есть своя эволюция, утонченные и совершенные черты. Мы не обязаны сохранять ее формы, оставляя позади ее дух и цивилизацию, которая ее создала, но полное отрицание – удел варваров. Моя неприязнь направлена на то, что играют здесь! Это не алафранга, не алатурка, и, прежде всего, это не музыка… Сперва нужно отделять хорошее от плохого в любом жанре, будь то восточная или западная музыка. За последние тридцать-сорок лет в этой стране не написали ни одной стоящей композиции даже на полстраницы. То, что здесь играют, – это воплощение пошлости и бездарности!

Исмет Шериф, словно поймав собеседника на проступке, воодушевился:

– Что ты такое говоришь? Неужели тебе не нравятся и народные мелодии, которые поет Лейла?

– Не нравятся, – ответил Бедри. – Эти мелодии прекрасны в своем естественном виде. Но когда их исполняют глотки, привыкшие к рыночным песням, они теряют всю свою первозданную, подлинную красоту. Вы любите их за те крупицы сути, которые они все еще сохраняют, несмотря на это надругательство. И добавлю: эти мелодии никогда не были совершенными произведениями искусства. Это лишь материал для художника. Брать народные мелодии, сыгранные на двух струнах, и исполнять их под аккомпанемент пианино и кларнета – это преступление!