Книга Акушерка Аушвица. Основано на реальных событиях, страница 77 – Анна Стюарт

Ана крепко ее обняла.

– Беспокоиться вместес тобой.

Наоми то ли всхлипнула, то ли вздохнула, и Ана прижала ее к себе еще крепче.

– Чепуха, – отмахнулась Наоми. – Глупая, пустая чепуха!

Это было сказано так решительно и забавно, что Ана рассмеялась. Следом за ней засмеялась Эстер, а потом и Наоми. Они обнялись в темноте барака и хохотали, пока не разрыдались.

Девушки заснули, а к Ане сон не шел. Она крепко обнимала девушек за хрупкие плечи. Наоми нужно было возвращаться в свой барак, но кому какое дело? В этом жутком месте жизни приходят и уходят так легко, что одна лишняя узница на нарах никому не помешает.

Она обнимала их и представляла бриллиант, поблескивающий в пыли на полу барака, и Клару, жадно его хватающую. Этот дурацкий камень не стоит и десятой доли этой замечательной женщины, сказала Наоми, и она была права, абсолютно права. Наоми была молода, Эстер тоже, но обе проявили невероятную смелость в самом жутком месте земли. Ана почувствовала, как ее старое тело наполняется гордостью. Она скучала по Бартеку и сыновьям, но теперь эти девушки и все женщины, вверенные ее заботе, стали ее семьей. Она лежала, чувствуя, как прижимаются к ней приемные дочери, и клялась Богу, что сделает все, что в ее силах акушерки, матери и подруги, чтобы уберечь их.

ЭСТЕР

Эстер сидела на краю нар, лелея свой живот, и с любопытством наблюдала, как Пфани орудует татуировочной иглой на своем бледном бедре. Картина начинала проявляться, и Эстер увидела, что Пфани рисует дерево, словно из северных легенд. У основания прыгали белки и бегали ежи, на ветках сидели птицы. Хотя ей казалось странным расписывать собственное тело, она не могла не признать всей красоты картины.

– У тебя здорово получается.

Пфани удивленно посмотрела на нее.

– Спасибо, – проворчала она. – Надо же чем-то заниматься, верно?

Эстер огляделась вокруг. Было воскресенье – выходной день. На улице светило солнце, и все, кто мог выбраться с нар, ловили его последние лучи. Вчера, когда они выходили на поверку, землю сковал первый заморозок. Те, кто находился в Биркенау уже давно, заговорили об ужасах зимы в лагере, поэтому сейчас все пытались насладиться последним теплом. Эстер только что вошла в барак, потому что почувствовала себя неважно и ей захотелось скрыться с чужих глаз. Но игла Пфани ее буквально зачаровала.

– А раньше ты занималась живописью, до того, как…?

– Немного. В детстве я любила рисовать, но потом мама умерла, а там, куда меня отдали, никто не давал мне «рисовать дурацкие картинки».

– О, Пфани…

Эстер вспомнила, как воспитывали Лию – в строгости, но и в любви. Она потянулась, чтобы погладить Пфани по рыжей голове, но та лишь отмахнулась.

– Такова жизнь. К счастью, мадам Лулу была добрее.

– Мадам Лулу?

– Хозяйка борделя. Взяла меня, когда мне было четырнадцать. Я рано созрела.

Она сказала это совершенно спокойно, но Эстер была потрясена. Она знала, что Пфани проститутка, но никогда не думала, почему с ней это произошло.

– А там ты рисовала?

– На стенах. Мадам Лулу любила цвет, и я рисовала большие пейзажи. Закаты, осенний лес, тропические сюжеты. Она обожала красный и оранжевый. Этакие сочные цвета.

– Точно.

Эстер смотрела, как Пфани рисует на себе упавший лист. В местах проколов выступали капли крови, но она, казалось, не замечала. Неожиданно Пфани подняла глаза.