Книга Наденька, страница 8 – Мария Реутская

– Довольно, хватит! – прохрипел Федор Савельевич, вдруг схватившись за сердце, и, с трудом переведя дух, повалился на диван.

– Папа! – в ужасе закричала графиня, подбегая к нему.

– Отец! – опомнился Николай.

– Ничего, – Федор Савельевич попытался улыбнуться. – Опять сердце пошаливает. Я сейчас немного полежу, и все пройдет.

На шум сбежались слуги.

– Посмотрите, что вы наделали! – шепотом сказал Шувалов сестре, так, чтобы старый граф не мог их услышать. – Вы не хотите жалеть меня, так пожалейте хотя бы отца.

Графиня не на шутку испугалась. Она никогда бы не простила себе, если бы из-за нее с отцом что-то случилось.

– Осип, вели послать за доктором, – тихо сказала Надежда Федоровна.

Было около двенадцати. Солнце стояло высоко над горизонтом. День обещал быть теплым. Слабые порывы ветра лениво клонили к земле желтеющую траву, беспорядочно заполонившую аллеи заброшенного сада. Деревья тихо перешептывались между собой, грустно шелестя засыхающими листьями.

За врачом послали уже больше часа назад. Время тянулось медленно, и день начинал казаться бесконечным.

Старый граф дремал после приступа, нервно ворочаясь и вздрагивая во сне. Наденька не отходила от него ни на шаг. Она прижала его старческую жесткую ладонь к своей щеке, поглаживая крючковатые жилистые пальцы, и не сводила с него глаз, ловя каждое движение, каждый вздох.

Николай Федорович стоял у окна, рассеянно глядя на дорогу, погруженный в собственные мысли. Наденька проявила благоразумие, позволив ему остаться до пробуждения старого графа. Оба решили, что присутствие сына благотворно скажется на его самочувствии.

Шувалова охватило странное чувство, будто бы он уже видел эту картину раньше: прекрасное печальное лицо дочери, оплакивающей любимого отца. Из-за мрачного предчувствия ему стало не по себе.

Он подумал о сестре. Теперь у него была возможность оценить те метаморфозы, которые произошли с молодой графиней за время его отсутствия. Несмотря на старомодный наряд и бледный вид, Наденька казалась ему красивой. Она вовсе не была одной из тех хорошеньких барышень, чью прелесть составляет их молодость; ей была присуща классическая красота древнегреческих богинь с их идеальными пропорциями и врожденной грацией.

Правильный, чуть вздернутый нос, широкая четкая полоска чувственных губ… Светло-русые вьющиеся локоны, затянутые в тугую прическу, лебединая шея, покатые плечи… Тонкие длинные пальцы графини, которые теперь гладили отца, так ясно напомнили Шувалову нежные руки матери.

В ней не было уже девической робости и смущения. Надменно вздернутая головка, несколько отчужденный взгляд… Казалось, графиня прожила не один десяток лет и успела разочароваться во всем… Как и он сам. А глаза… Несмотря на все достоинства графини, наибольшее впечатление производили удивительной глубины глаза – большие, темно-серые, чрезвычайно выразительные, смотрящие свысока. Казалось, что взгляд проникал в самую душу. Если Наденька теперь кажется ему красивой, то в дорогих нарядах она будет просто неотразима.

– Зачем вы приехали? – внезапно спросила она почти шепотом. В ее голосе больше не было ни злобы, ни презрения. В нем слышалась горечь. Шувалов чуть заметно вздрогнул. Она поняла, что отвлекла его от каких-то мыслей, очевидно касающихся ее самой, и почувствовала смущение.