Книга Наденька, страница 120 – Мария Реутская

Зотов кивнул головой в знак почтения и быстро вышел.

– Теперь все будет по-другому, – проговорила княгиня, сокрушенно вздохнув. – Я вернусь в Москву, потом поеду в Рощино к сыну и буду жить там, как и хотела. Жизнь пойдет своим чередом и снова будет так же незаметна и еле уловима. Меня поглотит рутина ежедневных забот, и я постепенно смирюсь и забуду… Жить все время в ожидании смерти, потому что впереди не осталось ничего по-настоящему важного и более значительного. Разве это не ужасно?

Надежда Федоровна натянуто улыбнулась, беспомощно качая головой.

– Я была рождена для такой жизни, но я не желаю ее, – продолжала она, теребя в руке только что сорванный василек. – Мне невыносима сама мысль, что так будет всегда, что ничего не изменится. Вся жизнь – бессмысленная, никому не нужная жертва. Но я не жалуюсь. Я сама сделала ее такой. Я прекрасно осознавала, что будет именно так, а не иначе. Не отрицаю, что поначалу я надеялась на что-то, ждала, что счастье свалится на меня как снег на голову, была уверена, что заслужила его, потому что не делала ошибок, была правильной… во всяком случае, считала так. Только теперь я понимаю, насколько была глупа и наивна тогда! – она зло усмехнулась. – Я считала себя умной, расчетливой, когда выходила замуж. Хотела что-то кому-то доказать, будто кому-то до меня было дело, когда я была я была совершенно без средств к существованию, без поддержки, без протекции. Как жесток этот мир! Праведники здесь не выживают – они или умирают с голода, или становятся людьми в полном смысле этого слова. А я… Глупая, наивная девчонка, которая претендовала на нечто большее, нежели ей было дано жизнью. Но был ли у меня другой выход?

Зотов молчаливо следовал за княгиней, изредка поднимая голову и бросая на свою спутницу мимолетные взгляды. Княгине было хорошо оттого, что она, наконец, через столько лет могла так просто открыть кому-то свою душу, пусть даже совершенно чужому, далекому ей человеку, выразить вслух то, что годами глодало ее. Ей надо было говорить, а он – ей казалось, что только он – мог слушать и не задавать ненужных вопросов. Слушать и молчать.

Они прошли через широкое поле и приблизились к темно-синей ленте реки Уктусски, теперь в предзакатных сумерках окутанной туманом. Ее бурное течение сменилось ровным и неторопливым.

Был конец августа, приближалась осень. Холодные ветры несли с севера дожди. Небо хмурилось.

– Хочу назад… хочу домой! – неожиданно воскликнула Надежда Федоровна, с тоской оглядывая чуждые ей пейзажи. – Мне невыносимо более оставаться здесь. Прекрасно, но так холодно и безразлично! Надо… надо ехать…

Надежда Федоровна исподлобья взглянула на Зотова, но доктор все так же молчал, не поднимая головы, смотря на воду. Она вздохнула, и сердце ее отчего-то защемило. Ей стало жаль этого высокого сильного волевого и умного, но вместе с тем ужасно одинокого, как ей показалось, человека. И хотя доктор молчал, княгиня чувствовала согласие и понимание. От сознания того, что на свете есть человек, такой же, как она, и он теперь рядом с ней, он страдает вместе с ней и испытывает то же, что и она, на сердце княгини стало легче. Она уже не чувствовала себя такой одинокой и покинутой, потому что знала, что есть человек, который нуждается в любви больше, чем она, который по-настоящему достоин счастья. Значит, дело вовсе не в том, что она сама изменила и предала. Просто такая судьба…