Книга В постели с бандитом, страница 34 – Ая Кучер

Внутри — водоворот. Вина. Ярость. И ненависть, настоящая, острая. К нему. К себе. За то, что всё это ощущается так ярко.

Так невыносимо сладко. Так предательски хорошо.

— Сука, — выдыхает Мансур хрипло. — Ты бы так активно делилась инфой, как течёшь на мои пальцы.

Я зажмуриваюсь, выгибаюсь. Его рука продолжает двигаться, требовательно, без жалости.

Горячо.Слишком горячо.

Я не понимаю, как у Мансура получается так легко снимать с меня всё сопротивление, всю гордость, всю осторожность.

Как будто он знает все мои нервные окончания. Как будто выучил их, черт возьми, наизусть в прошлом.

Его пальцы скользят внутрь — резко, уверенно. Я вспыхиваю. Меня трясёт. И я не в силах остановить это дрожание.

— Ман… — вырывается, но губы тут же накрывает его рот.

Он целует. Жадно, глубоко, грубо. И я отвечаю — с тем же голодом, будто всё, что было во мне сковано, сорвалось.

Мансур наваливается на меня всем телом. Его вес сдавливает, вдавливает в матрас, выжигает изнутри.

Я всхлипываю, когда пальцы Мансура исчезают. В груди разрывается нехватка. Как будто вырвали из меня воздух.

Я выгибаюсь навстречу, но он не возвращается. Не касается. Просто смотрит. Глаза тёмные.

И от этого нехватка становится мучительнее. Я сжимаю простыню. Хочется — выть.

И вдруг что-то касается между ног. Тепло. Грубость. Давление. Сердце выпрыгивает из груди.

Твёрдый член мужчины скользит по моему лону. И от этого касания по всему телу расходится ток.

— Продолжим допрос, Тамила, — шепчет он.

Я понимаю, что пытать он будет долго и жарко.

Я не могу дышать, кажется, что кожа стала чувствительнее, чем когда-либо. Каждая клеточка будто вслушивается, сгорает от нетерпения.

— Хочешь в чём-то покаяться? — усмехается он, сжимая мои скулы одной ладонью.

Его пальцы врезаются в кожу, и я не могу отвернуться. Могу только смотреть в эти тёмные глаза.

— Ненавижу тебя, — шиплю я сквозь зубы.

Толчок. Я вскрикиваю. Его член входит в меня резко, властно, будто подтверждая: мне не позволено лгать даже в ненависти.

Он большой. Слишком. Толстый. Растягивает меня так сильно, так хорошо.

Я не знаю, где заканчивается боль и начинается наслаждение, потому что границы стёрты.

Движения Мансура ритмичные, тяжёлые, словно он хочет выбить из меня всю ложь.

Я не могу сдерживать стоны. Они вырываются, цепляются за воздух, прилипают к его шее, к стенам, к каждому удару бедра о бёдра.

Каждый его толчок сминает воздух в груди. Впивается в меня и отбрасывает обратно.

Я задыхаюсь. Стону. Громко. Хрипло. Без стыда. Грудь скачет, соски щекочет воздух, обжигает контраст между жаром тел и прохладой за пределами этого пекла.

Его руки держат меня жёстко. Одна — на бедре, другая — сжимает лицо. Пальцы давят в скулы.

Кожа натягивается под его хваткой, больно, но возбуждающе. Хищно. Жадно.

— Когда ненавидят — так не стонут, — усмехается Мансур.

— Стону от ненависти, — выдыхаю, и его взгляд вспыхивает, будто я только подлила масла в огонь.

Он толкается ещё быстрее. Ещё грубее. Каждый раз — глубже, чем, кажется, возможно.

Тело трясётся в ритме его движений. Мансур не даёт мне сбиться, сбежать, думать. Только принимать. Только чувствовать.

Я слипаюсь с простынями, звуки вокруг становятся липкими: смачные шлепки кожи, мои стоны, его хриплое дыхание, будто срывающееся с катушки.