Книга Цепная реакция, страница 198 – Дмитрий Поляков-Катин

Он сделал движение, означавшее завершение короткой беседы, но, будто вспомнив что-то важное, тронул Сталина за плечо. Тот остановился, и Трумэн произнес:

—Кстати, мистер Сталин, союзнические отношения обязывают меня сообщить, что нам в США удалось создать оружие необычайной разрушительной силы.

Сталин одарил его рассеянной улыбкой, кивнул и направился к выходу.

Когда позже Трумэн пересказал диалог со Сталиным Черчиллю, тот, затянувшись сигарой, изрек:

—Полагаю, что он, попросту говоря, так ничего и не понял.

Новость, преподнесенная Трумэном, не была для Сталина новостью. Он был в курсе происходящего в Лос-Аламосе. Руководивший сбором данных о Манхэттенском проекте заместитель резидента по научно-технической разведке в Нью-Йорке Квасников за два месяца до испытания плутониевой бомбы предупредил Кремль, что в случае успеха США смогут создать арсенал атомного оружия в срок от года до пяти лет. Еще ранее советские разведчики передали ряд точных сведений по конструкции ядерной бомбы и методам разделения изотопов урана, во многом совпадавших с донесениями, полученными из Берлина, Лондона, Цюриха, Берна. На их основании Берия и Курчатов скорректировали программу действий по разработке ядерного оружия. Сталин отдавал себе отчет в чрезвычайной важности атомной гонки. Его слегка удивил сам факт информирования его со стороны американского лидера, но, поразмыслив, он списал это на тщеславие президента Трумэна, что, в общем-то, было недалеко от истины.

Вечером, встретившись с Молотовым, Сталин передал ему слова Трумэна.

—Цену себе набивает, — бросил Молотов.

Сталин надолго задумался. Потом сказал:

—Пусть набивает. Надо поговорить с Берией и Курчатовым, чтобы ускорили нашу работу по бомбе.

—Хорошо, Коба, сделаю.

Молотов поднялся, чтобы уйти, но Сталин удержал его:

—И вот еще что, Вячеслав, скажи Лаврентию, пусть передаст разведчикам спасибо. Одно слово — спасибо. Но — от моего имени.

Как всегда, галдеж в столовой стоял невыносимый, несмотря на запрет болтать во время еды. Воспитатели и нянечки привыкли к нему, как привыкают к уличному шуму, и почти не обращали внимания на нарушение, о котором предупреждал висящий на стене плакат — «Когда я ем, я глух и нем». В дверях, подобно часовому на посту, на ободранном деревянном протезе стоял одноногий, контуженный под Ржевом сторож по прозвищу Карабас (имени его не помнили даже в администрации) и сорванным баском подгонял:

—А ну, на линейку, пехота, марш, марш на линейку!

На площадке широкого внутреннего двора, не переставая гомонить, воспитанники интердома неохотно выстроились по периметру в соответствии с классами. Совсем юная начальница 3-го класса, которую все любили, но никто не слушался, пересчитала своих подопечных. К флагштоку приблизилась сухая, как вобла, завуч — ее так и называли за глаза воблой — прокашлялась и громко объявила начало линейки. Шум постепенно стих.

—Ребята, — надтреснутым голосом выкрикнула она, — сегодня у нас соревнования с городскими школьниками по пионерболу. На районном турнире наши соперники выиграли золотую медаль. Но вы много тренировались, и я уверена, ребята, что вы не ударите в грязь лицом. — Она запнулась, видимо, осознав, что идиома трудновата для иностранцев, и уточнила: — Я хочу сказать, что вы молодцы, много работали, и мы обязательно победим!