Книга Цепная реакция, страница 197 – Дмитрий Поляков-Катин

—Уильям, ты не мог бы заглянуть ко мне прямо сейчас, — произнес он очень ровным голосом, отчего сказанное прозвучало зловеще.

Черчилль не заставил себя ждать — в апартаментах Трумэна при свете бидермайерской лампы он дважды прочитал меморандум Гровса. Трумэн пребывал в сумеречном состоянии торжества от осознания безоговорочного могущества военной машины США.

Черчилль посмотрел на него: в глазах плясали ликующие огоньки.

—Дядюшке Джо придется умерить свои аппетиты, — удовлетворенно пыхнув сигарой, сказал он.

Пригласили госсекретаря Бирнса, чтобы обсудить, сто́ит ли сообщить об успешных испытаниях Сталину, и, если сто́ит, то в какой форме это сделать? Бирнс высказал осторожное сомнение в целесообразности такого решения. Его не услышали. По мнению Черчилля, сделать это, безусловно, нужно, но не прямолинейно, а как бы между делом — тогда эффект будет максимально внезапным, — и по реакции красноговождя постараться понять, насколько уверенно он чувствует себя в вопросе атомной гонки. В этом было что-то мальчишеское, но Трумэн согласился с Черчиллем, ему не терпелось намекнуть Сталину на то, какой козырь скрыт у него в рукаве.

Спустя пару дней в перерыве пленарного заседания, когда участники переговоров стали покидать Большой зал дворца, чтобы перекусить и попить кофе, Трумэн подошел к Сталину в маршальском кителе песочного цвета с медалью «Серп и Молот», рядом с которым — да к тому же в окружении других погон — элегантный темный костюм американского президента смотрелся несколько инородно.

—Прошу вас, — обратился он к переводчику Павлову.

Услышав голос Трумэна, Сталин повернулся к нему. В левой руке у него дымилась сигарета. Павлов положил свои бумаги на стол, сцепил руки за спиной и приготовился переводить.

—Я тронут вашим великодушием, — сказал Трумэн с вежливой улыбкой. — Уверен, что и Болгария, и Венгрия, и Румыния, и Финляндия по достоинству оценят ваши усилия. Вы правы, они не должны быть ущемлены в контексте допущения Италии в Организацию Объединенных Наций, поскольку все в равной мере служили Гитлеру.

—Гитлеры приходят и уходят, а народы остаются, — глубокомысленно заметил Сталин, явно не расположенный к предметному разговору вне круглого стола. — Время покажет, кто чего сто́ит.

—Но вы с ними воевали. Несли потери. Они пришли на вашу землю. А вот с Польшей таких проблем не было. Поляки — вполне лояльный, пострадавший народ, у них нет антипатии к вашей стране. Отчего не проявить благоволение к их нуждам?

—Вы же слышали, что в Потсдам приехал Берут и выступит перед нами.

—Да, безусловно.

—Так чего же вы хотите, господин Трумэн? Давайте выслушаем Берута. Ему нужна западная граница.

—Мы считаем, что у Польши есть моральное право на часть территории рейха. Но будем откровенны: мало, что Германия утратит четверть пахотных земель и угольные ресурсы Силезии, — будет потеряна существенная часть репараций.

—Так вас беспокоит ущемление прав Германии или репарации?

—Это связанные вещи.

—Тогда мы готовы не брать репарации с этих земель, облегчив участь германского народа.

—Мистер Сталин, ваши аргументы иногда бывают сильнее реальности, — натужно улыбнулся Трумэн. Он бросил быстрый взгляд на замерших в дверяхЧерчилля и Бирнса, которые исподволь следили за их диалогом. — Рассчитываю, что и наши аргументы будут не менее эмоциональны. В любом случае Польша будет вам благодарна.