Книга Цепная реакция, страница 133 – Дмитрий Поляков-Катин

Сергей привлек Элен к себе. Он не знал, как выразить ей свою благодарность.

—Война скоро кончится, — сказал он.

—Да, — сказала она. — Что с нами будет?

—Радость. Только радость, милая.

—И ничего, кроме радости. Правда?

—Правда.

—Хочу играть! — воскликнула она. — Ненавижу банк! Хочу выступать, ездить с концертами, как Рахманинов!

Они избегали говорить о своем будущем, о себе.

Элен отстранилась. Погладила его ладонью по лицу.

—Послушай меня. В автобусе поедут немцы. Только немцы. Но их обязательно будет сопровождать сотрудник банка. Так вот, я попросила Раушанцера, чтобы этим сотрудником была я…

—Нет! — вырвалось у Чуешева. — Ты с ума сошла!..

—И он согласился! Ты понимаешь, они приедут в один из наших филиалов, где уже что-то есть. Потребуется оформление документов. Тут нет никакого риска. Обыкновенная банковская работа.

—Послушай, я категорически, категорически против.

—Первое, что я сделаю, — позвоню и скажу, где, в каком месте гестаповцы устроят перевалочный пункт. Ведь вам это важно знать. Ведь так, Сережа?

«Да, так, нам важно это знать», — подумал он и испугался от мысли, что она может подвергнуться хотя бы малейшей опасности. «Ну, а действительно, какая тут опасность? — шепнул ему на ухо кто-то. — Приедет, позвонит и уедет. Пустяшное, в сущности, дело».

—Нет, нет, Леночка, я не согласен, — замотал он головой.

—Согласен, согласен. Меня уже назначили. И говори, пожалуйста, по-немецки. Нас могут услышать.

—Кто?

—А вот! — Элен со смехом указала на вольер, перед которым они стояли. Оказалось, это приют шимпанзе. Парочка обезьян прилипла к ограде, глядя на них и отчаянно гримасничая.

—А что, если и мы покажем им что-нибудь эдакое? — спросил, улыбнувшись, Чуешев. — Не всё же им нас развлекать.

Он сбросил с плеч куртку, опираясь на спинку скамейки, легко поднялся на руки и поаплодировал подошвами ботинок. Обезьяны окаменели. Элен была в восторге.

Всю ночь ныли колени, не давали уснуть ни на минуту, а утром он еле встал с кровати. При иных обстоятельствах он немедленно обратился бы к знакомому ревматологу, но сейчас, в Берлине, который бомбили чуть ли не ежедневно, подобная врачебная специализация воспринималась как невероятная экзотика. Отец его также страдал гонартрозом, поэтому свои мучения Зиберт переносил стоически, как неизбежное фамильное зло. Ему еще повезло, будучи в Хайгерлохе, он получил от местного эскулапа баночку с мазью на основе пчелиного яда, и теперь медленно, вдумчиво втирал ее в больные колени. Конечно, его беспокоили проблемы со здоровьем, но значительно больше он устал от нервного перенапряжения, связанного с урановой программой и тем, что ей сопутствовало. Он не был готов к таким передрягам. Да и годы давали себя знать. Но нельзя сойти с пикирующего самолета. Впрочем, он бы сошел, во всяком случае попытался бы сойти, если бы не жена с дочерью, перевезенные им в Хехинген, что по соседству с хайгерлохской лабораторией, которая разместила реактор Гейзенберга в вырубленном прямо в скале винном погребе и дала себе название «Спелеологический исследовательский институт». Любимая семья, как это часто бывает, сделала его заложником обстоятельств.

По дороге из Хайгерлоха он попал в серьезную передрягу на автобане между Галле и Магдебургом. Из-за налета американской авиации пришлось объезжать разбитую трассу по полю, где его «опель» намертво увяз в грязи. Пока машину вытаскивали, вернулись самолеты, на сей раз это были «томми», которые с бреющего полета расстреляли убегающих во все стороны солдат и беженцев. Сопровождавший Зиберта гауптштурмфюрер был убит, водитель получил ранения в обе ноги. Зиберт на собственном пальто дотащил стонущего водителя до трассы, а после доехал до Магдебурга на машине медицинской службы, где полусумасшедший санитар вколол ему первитин, после которого у Зиберта сутки колотилось сердце.