Книга Цепная реакция, страница 104 – Дмитрий Поляков-Катин

—А знаете, Анна Поликарповна, — подала голос тётка Элен, наблюдавшая за манипуляциями служанки, — когда мы жили в России, то пельменей этих, собственно, никогда не ели, даже не пробовали. Только здесь вкусили — благодаря Семену- повару у «Кухелиннера». Он из купцов, кажется? С трактиром на «ты». Чего проще: тесто и фарш.

—У французов есть присказка: еслихочешь быть здоровым — питайся, как бедняк, — заметила мадам, снимая кухонный фартук.

—Да уж, — иронично улыбнулась Элен, — в кухне бедняка французы знают толк.

—Ах, деточка, вы не сталкивались с нуждой, — вздохнула мадам. — Представьте себе, в Париже, чтобы собрать средства на поддержку голодающих русских беженцев, я клеила картонные коробки к Рождеству для их детишек. Туда клали не только сладости, но и кексы, которые заменяли им хлеб!

Чуешев слегка поморщился от откровений новоявленной Марии-Антуанетты, Элен ответила ему незаметной улыбкой.

Мадам шлепнула в ладоши:

—Нуте-с, други мои, давайте резать тесто!

В комнате появилась младшая дочь, всегда почему-то заспанная, корпулентная девица, похожая на вылезшего из спячки сурка. Мадам обрадовалась дочери так, будто они давно не виделись, и быстренько усадила ее за стоявшую в углу арфу.

—Катенька будет нам играть свои сочинения, а мы займемся делом.

Шустро перебирая короткими пальцами по струнам арфы, младшая Лазарева завела меланхоличную тему, выражавшую, очевидно, мысль о подростковой смуте.

—Вчера был огромный, грандиозный, неповторимый успех в одном, я не вспомню, каком, клубе в Воллинсхофене перед солдатами, которых перевели к нам сюда откуда-то с войны, кажется, — тараторила мадам, деля тесто на кружки. — Но все они русские. Имя Лазарева буквально оплодотворило их! Как они слушали, о! как они слушали — меня так никогда не слушали! Я им рассказала о нашем изгнании, о творческом наследии моего гениального мужа, как мы жили вдали от нашей Родины, как нуждались. Потом некоторые из них даже подходили ко мне и спрашивали: чем помочь? А один, подумайте только, сунул мне пять франков! Я сохраню их как благодарность обыкновенного человека моему мужу. Какие сердца! Какие души!

—Мама, я не могу так играть! — возмутилась дочь.

—Подожди, милая. — Мадам уже не могла прерваться. — И это при том, что какие-то негодяи, просто никчемные, не по- боюсь этого слова, гнусные люди посмели усомниться в ценности наследия Лазарева! Вы не читали последнюю «Русскую мысль»? И не читайте! Я сразу заявила, что подам на них в суд. Речь об уголовном преступлении! Божий закон они уже преступили… Впрочем, о чем это я? Играй, Катенька, играй… Поедим пельмени, и я почитаю вам новый отрывок из своихвоспоминаний.

Все невольно поежились. В последний месяц Лазарева замытарила русскоязычную общественность чтением мемуаров, которые она взялась писать, дабы зафиксировать образ супруга в непререкаемо монументальном величии. Дописав очередную главу, она уже не могла продолжать дальше, пока не донесет ее до расползающейся в разные стороны аудитории. Сбежать удавалось немногим, приходилось сидеть и вежливо слушать.

На днях после церковной службы в «Кухелиннер» заглянул проживавший в Цолликоне известный публицист-затвор- ник Ильин. Разочаровавшись в мессианстве Гитлера, он редко бывал на публике, сторонился соотечественников, публиковался под псевдонимом, избегал дискуссий, поэтому его по- явление в «эмигрантской» харчевне вызвало тихий перепо- лох, отмеченный всплеском слухов. Шептались, что деньги на жизнь ему дает нацист Геббельс, за квартиру платит композитор Рахманинов, а сам он проводит масонские ритуалы на полуночных сборищах где-то неподалеку от кладбища Зильфельда.