Книга Калашников, страница 116 – Альберто Васкес-Фигероа

Такой извращенец, как он, всегда рисковал заразиться от мальчиков и девочек, с которыми спал. И так оно и вышло. Поэтому он предпочел бы умереть героем, а не превратиться в живой труп, внушающий отвращение. Он надеялся, что я избавлю его от страданий.

– С трудом в это верится!

– А ты поверь. Ты знаешь, что Зеуди ухаживала за больными СПИДом. Я видел сотни умирающих. Кони – уже мертвец. А ликвидировав Бубу, конголезца и канадца, мы оставили его без преемника, без финансирования и без связи с миром. Или я полный идиот, или через пару месяцев эта пресловутая Армия Сопротивления Господа начнет уходить в прошлое.

– Я никогда не считал тебя идиотом.

– Тогда доверься мне и пошли. Уже совсем стемнело, а дорога домой длинная. Чертовски длинная.

Мало что доставляло Орхидее Канак больше удовольствия, чем оставаться в одиночестве по выходным, наслаждаясь домом, бассейном и садами, иногда полностью обнажённой, счастливо ощущая себя своеобразной Евой в раю задолго до того, как Адам начал бы докучать ей, требуя внимания. Свобода была именно в этом: жить в Л'Армонии и не отчитываться ни перед кем, даже перед собакой, которая лизала бы ей руку.

Этот длинный уикенд, приуроченный к празднованию Дня взятия Бастилии 14 июля, с безоблачным небом и абсолютной тишиной, становился лучшим примером того, насколько приятно осознавать себя единственным человеком, обладающим полной экономической, социальной и даже эмоциональной независимостью. Как как-то заметил Марио Вольпи, она превратилась в «роскошного отшельника». И он, безусловно, был прав, ведь её убежище ничем не уступало самым прекрасным монастырям или уединённым местам для духовного отдыха, созданным мужчинами и женщинами с древнейших времён.

Человечество состояло из шести миллиардов индивидуальностей, которым в равной степени нравилось либо сливаться в единое целое на уличных демонстрациях, образуя людскую реку, либо изолироваться от остальных, не разделяя ни единого чувства. Если бы Орхидея Канак захотела, она могла бы написать книгу, которая имела бы огромный успех: «Искусство жить в одиночестве». Нет ничего более ненавистного, чем вынужденное одиночество, и ничего более удовлетворяющего, чем одиночество по собственному желанию.

Она любила сидеть на веранде, вдыхая бесчисленные ароматы сада, которые могла различить, не слыша ничего, кроме пения птиц, которых также могла распознать по голосам, и наблюдать, как роскошные яхты скользят вдали по спокойным водам бухты Канн, зная, что, когда проголодается, сможет выбрать между икрой, паштетом, хамоном, лососем или всевозможными сырами, сопровождаемыми лучшими винами из её богатой коллекции.

«Роскошный отшельник», не имеющий иных обязательств, кроме как плавать на надувном матрасе в бассейне, смотреть фильмы на гигантском экране, есть и спать без расписания, читать хорошие книги, создавать духи, общаться с друзьями с другого конца света, гулять среди клумб с розами, жасмином и тюльпанами и не мечтать о лучшей жизни, потому что лучшей жизни не существовало. Как она часто говорила: «Нет более идеального спутника, чем сам человек, ведь он знает и принимает себя с детства и не раздражает чужими недостатками».

Она была уверена, что ни один мужчина, каким бы совершенным он ни был, не смог бы дать ей той тишины и умиротворения, которые она дарила себе сама. Именно поэтому её раздражило, когда вдали начали раздаваться взрывы фейерверков и петард, сопровождавших годовщину взятия Бастилии, которые так пугали её птиц. Ещё больше её раздражил настойчивый звонок в дверь.