Книга Четыре мертвых сестры, страница 103 – Наталья Масальская

– Она знала об убийствах? – Ненависть пламенем взметнулась внутри, сбивая дыхание. Мне стоило большого труда успокоиться.

Егор положил свою ладонь на мою и посмотрел в глаза. Губы мои задрожали, тело напряглось, но я сдержалась от дальнейших обвинений.

– Вы ничего не докажете, – с вызовом бросила Яна. – Не трогайте ее. Она всю войну прошла, раненых с поля боя выносила, а потом за психами ухаживала. В чем бы она ни была виновата, она все с лихвой отработала. Да и не знала она, – растеряв боевой дух, сникла Яна.

– Я и не собиралась. – Меня задел намек, что я могу привлечь к ответственности пожилую женщину.

– Через год маме стало совсем плохо. Из больницы ее выписали домой, сказали, что лучше пусть помрет в родных стенах, чем в казенной палате. Я собралась и поехала в поселок, где жил папа. Стоя на коленях, умоляла его дать мне денег, чтобы я могла отвезти ее в Москву… – Яна снова замолчала, ее лицо застыло с пугающей, гротескной улыбкой на губах. И без пояснений было понятно, что денег отец не дал.

Мы с Егором переглянулись. Похоже, Яну стали не на шутку тяготить воспоминания. Но данное нам слово – день свободы в обмен на рассказ о случившемся – сдерживало ее.

И все же мне казалось, что Егор поступает неосмотрительно – за эти сутки она может запросто скрыться, но я приняла правила его игры еще в начале нашего расследования и не считала нужным менять их сейчас. Мне и самой хотелось наконец узнать, что испытывает человек, загнанный в угол. Способный на то, что не укладывалось в голове. Ведь совершенное ею преступление было из ряда вон… Ненормальный, психопат, нечеловек – все эти эпитеты звучали в адрес убийцы от разных свидетелей и участников дела об убийстве семьи Иволгиных, и вот она сидит напротив и кажется вполне вменяемой, даже местами человечной.

Но я ошиблась. Когда от рассказа о тяжелой жизни с мамой Яна перешла к переезду в дом отца, моя жалость испарилась, и грудь снова сдавили тиски ужаса и непонимания.

– А потом я поселилась в доме его новой семьи. Знаете, почему слово «мачеха» кажется таким отвратительным, даже неприличным? Потому что по-другому нельзя назвать ненависть одной женщины к другой. Да, наверное, вы возразите мне, скажете, что знали много неродных матерей, которые были лучше родных. Не знаю, мне так не повезло. Я стирала, готовила, драила их огромный дом, чтобы заслужить хоть толику того тепла, которое она дарила своим детям. Я была готова довольствоваться малым, но даже этого у нее для меня не оставалось. Вечно недовольная стерва! – со злостью выплюнула Яна и опустила глаза. – Знаете, что меня грело и поддерживало все это время? До совершеннолетия оставалось всего два года, и тогда я могла уйти из этого опостылевшего дома и начать свою собственную историю. Но однажды я подслушала разговор моей разлюбезной мачехи с главврачом психушки, где я мыла полы, и поняла – она меня никогда не отпустит!

– Она пыталась представить тебя невменяемой? – разрезал тишину голос Егора. Я настолько не ожидала его услышать, что вздрогнула.

– Да. У отца были проблемы с головой. Вроде как перенесенный в молодости менингит. Но дело было не в нем, а в непомерной жадности моей мачехи. Она решила подкупить главврача, чтобы тот дал заключение о его невменяемости, а потом оформить над ним опеку, а заодно и надо мной. Дурачок-муж, которому продолжали поступать неплохие деньги от тиражей его романов, и бесплатная прислуга, которая так истово заботится о чистоте в ее «грязной» семейке. Дура Ада крутила с мужиками точно так же, как и ее мамаша. Все искала богатого, чтобы было на кого ножки свесить после свадьбы. Двойняшки вечно ходили с недовольными лицами, будто им лопату дерьма под нос сунули. То им суп пересолен, то пятно на платье не отошло. А еще папаша, – нервно хохотнула она. – Все хотел идеального человека создать. Идиот! Вот когда я часами сидела в его душном флигеле и записывала под диктовку странные, безумные теории, мне и пришла в голову мысль об обряде. Только я никак не могла сообразить, как самой выйти сухой из всей этой истории. Мне было почти восемнадцать, и под пулю я не рвалась. Васька-дурень помог. Как-то позвал меня в свой сарай и показал располовиненных и сложенных между собой лягушек и змей. Новый вид, говорит, вывел. Покажу дяде Владлену, он меня похвалит. Это он отца моего так называл. Тот и ему остатки мозгов пудрил своими дикими теориями. Кто бы мог подумать, что мне будет суждено воплотить их в жизнь? Ирония судьбы.