Книга Шелковая смерть, страница 96 – Наталья Звягинцева

– Так что же вам удалось узнать, Анна Павловна? – Граф решил приступить к делу.

Старушка деловито насупилась, из-под подушки достала свой ридикюль и раскрыла. Вскоре на носу Рагозиной оказалось пенсне, а в руках ворох бумаг.

– Письма я вам не верну, – сообщила она. – Вот, пожалуй, только одно. Но начнём всё по порядку. Как вы помните, первое письмо оказалось от моей Маши. И возвращаться к нему смысла особого нет.

На это замечание граф согласно кивнул.

– Второе письмо написано одной молодой особой. Аглаей Савельевной Ноздриной. Барышня сейчас собирается под венец, чему безмерно рада. За написанное письмо сильно себя винила и жила в страхе, как бы её жених про него не проведал. Подарила я ей это письмо да проследила, чтоб та немедля его в топку бросила. А про смерть Осминова Аглая слыхом не слыхивала. Вот и выходит, что здесь тоже ничего интересного не проявилось.

– Выходит, что так. – Вислотский с лёгкостью согласился, он прекрасно понимал, что хитрая лиса не станет выкладывать все козыри в начале, а прибережёт их под конец.

– Теперь третье письмо, которое тоже ни к чему не привело. – Княгиня пожевала губу, рассматривая бумаги в своих руках. – Вот оно. Писавшая его графиня Шелестова уже год как преставилась, от недуга она умерла, от чахотки. Так что Ирина Демидовна уж точно не могла стать причиною самоубийства подлеца Осминова.

Имя полюбовника подруги старуха выплюнула с такой печалью и злобой, что графу стало ясно: за последние дни с каждой разведанной ею историей отношение к Осминову окрасилось такой брезгливой ненавистью, что теперь Анна Павловна его и за человека считать не собиралась. Но в то же время как могла княгиня Гендель этого не видеть? Как же Осминову настолько удалось затуманить её разум, что умная опытная женщина столь беззаветно влюбилась в этого аморального типа?

Граф на это лишь вздохнул, Рагозина тем временем продолжала:

– Как раз это письмо я верну вам, – и, протянув руку, передала бумагу адъютанту, что мгновенно вскочил с места и бросился к княгине. – И остаётся последнее. От Софьи Михайловны Мамоновой. Это, пожалуй, самая грязная из всех историй. Даже пересказывать не собираюсь, что эта дурная баба, а по-другому её назвать у меня язык не поворачивается, натворила. Но могу вас заверить, Николай Алексеевич, что и она не ведала о кончине Осминова. А чтобы совсем вас успокоить, скажу, что получила я от неё обещание с достоинством продолжать свою жизнь, и как гарантию сего оставляю это поганое письмецо у себя. Она будет знать об этом и всё время оглядываться, коли на очередное неприглядное деяние решиться вздумает. Вот, пожалуй, и всё.

Старуха отрывисто кивнула, приведя кружево чепца в движение. Но граф хитро прищурился и спросил:

– Стало быть, рубиновая брошь оказалась самой интересной?

Подперев сухой рукой подбородок и внимательно посмотрев на Вислотского, княгиня хмыкнула:

– Ну и вид у вас, дорогой граф, будто всю ночь вы по злачным местам колесили. Но про брошь вы угадали. Как раз вчера и выяснилась её история. И могла бы вспомниться раньше, узнай я украшение сразу или покажи его Маше. Она-то мне всё про эту брошку и рассказала.

Вислотский небрежно откинулся в кресле, плотно переплетя пальцы на груди, Громов же сильно подался вперёд. Оба приготовились слушать.