Книга Шелковая смерть, страница 94 – Наталья Звягинцева

Тем временем Пашка пространно то ли рассказывала, то ли жаловалась на свою пугливость, да как хозяин любил стращать её разными наказаниями.

– А в последнее время Фёдор Аристархович не только сам это делал, да ещё Порфирия ко мне подсылал с разными угрозами. Вот и про лёд ведь мне Порфирий талдычил утром и днём, что слышал, как хозяин собирается меня заморозить, страсть как от этого жутко становилось…

– Что ж, это замечательно вписывается в картину, – довольно кивнул граф и вновь сменил тему.

– Громов, покажи-ка им часы, что лакей тебе перед самой смертью отдал. Видели у него такие?

Упоминание об убийстве Порфирия царившей напряжённой обстановки не улучшило, но заставило слуг с большим вниманием уставиться на золотую луковку часов.

– Это те, что он мне показывал в тот вечер, когда мы Фёдора Аристарховича поминали, – отозвалась Пашка.

Обведя сердитым взглядом всех слуг, задержавшись сначала на Пашке, потом на Сидоре, граф остановился на кухарке.

– Вижу, что известно тебе что-то, выкладывай.

– Известно, – кивнула та. – Видала я, как Порфирий часы с земли поднял да за пазуху себе сунул. Не знаю, эти или похожие, была то золотая луковица, а больше ничего я не разглядела. Стоял он шагах в десяти от меня.

– Когда и где? – отрывисто спросил Вислотский.

– В день смерти Фёдора Аристарховича, днём это было. Тогда обоз со льдом на дворе стоял, забивали ледник. Порфирий за работниками приглядывал. Вдруг вижу, он наклонился да из снега блестящий кругляшок достал, пригляделась, да это часики господские, а он раз – и к себе их за пазуху. – Кухарка говорила спокойно, обстоятельно обдумывая каждую фразу, чем разительно отличалась он суетной Пашки.

– Где нашёл он их, сможешь показать? – в нетерпении спросил Николай Алексеевич.

– А как же, прямо отсюда и покажу. – Аграфена подошла к окну, толкнула раму, от чего окно вновь раскрылось. Кухарка перегнулась через него и указала куда-то вниз: – Вот тама, ровнёхонько под этим оконцем. Из снега вытянул. Только я в толк не возьму, откуда они тама появились.

– Оригинальный портрет у вас получается на Порфирия. Одну заморозить стращает, на глазах у другой часы находит, а ты, дружок, что мне интересного про лакея вашего расскажешь? – И граф, сердито сдвинув брови, подался к старику дворнику.

– Дык я ничего и сказать не могу, ваше сиятельство, – прошамкал Сидор. – Я же во хмелю был, проспал весь тот день, хоть тресни, ничего вспомнить не получится, и свидетели тому есть. – Он покосился сначала на Аграфену, потом зачем-то на Громова.

– А ты постарайся, – настаивал граф.

– Ну ежели только… Вот что могу припомнить, – Сидор покряхтел, прочистил глотку и продолжил: – Знаю я, кто тот кувшинчик хлебного вина мне подложил. Я тогда дурачком прикинулся, стал всем рассказывать, что чудо случилось и нашлась пропавшая заначка. Это я специально так говорил, чтобы не показать, будто знаю. Думаю, раз он тайно подложил, значит, не хотел, чтоб я про него знал. Вот и помалкивал. Что человека расстраивать? А был то Порфирий. Сейчас уж он на том свете и мне без надобности правду скрывать.

Вскоре граф Вислотский и его адъютант уже сидели в катящейся по улицам города карете. На козлах вновь, неведомо откуда взявшийся, возвышался чернобородый Саид и, поминутно раскручивая длинный кнут, разгонял замешкавшихся на дороге зевак. Громов в этот раз постарался скрыть своё удивление, но не преминул заметить: когда черкес подсаживал графа в карету, что-то долго ему шептал, а граф хмурил брови и коротко кивал вместо ответа. Мягко раскачиваясь, летела карета, и каждый в ней думал о своём. Василий размышлял о том, что за всё время, что они с Николаем Алексеевичем провели в осминовском доме, Пашка ни разу не зевнула, хотя представить такое было трудно. О чём же думал граф, никому не ведомо.