Книга Парижский след, страница 82 – Иван Любенко

Миновав квартал, он поравнялся с добротным двухэтажным особняком из пиленого камня. Это был дом купца Николая Христофоровича Папасова. Клим невольно поднял голову и взглянул на фронтон, где кирпичом выложили дату постройки — 1880. В памяти всплыла история трёхлетней давности, когда он распутывал дело о таинственной пропаже эскиза самого Леонардо да Винчи из картинной галереи этого почтенного негоцианта. «И кто тогда мог подумать, — усмехнулся про себя Ардашев, перепрыгивая через очередную лужу, — где этот рисунок в итоге окажется? Пути Господни и впрямь неисповедимы»^[73].

Его путь лежал дальше, на Александровскую улицу, где проживала семья городского архитектора Безымянского. Дождь не утихал, превращая прогулку в испытание, но выбирать не приходилось, и Клим упорно шагал вперёд.

Нужный дом он нашёл быстро: он выглядел, словно игрушечный теремок, случайно попавший на тихую городскую улицу. Одноэтажный, но с угловой башенкой под чешуйчатой кровлей, он был настоящей визитной карточкой своего хозяина-архитектора. Вместо простых наличников окна обрамляла затейливая резьба, а центральное из них венчал фигурный кокошник. Даже крыльцо с точёными столбиками казалось не утилитарной пристройкой, а произведением искусства. Этот архитектурный изыск не кричал о богатстве, но говорил о безупречном вкусе и задавал тон всей улице.

Ардашев повернул бронзовую ручку механического звонка. За широкой резной дверью раздалась короткая дребезжащая трель, словно велосипедист просил пешехода уступить дорогу.

Спустя минуту створка отворилась, и на пороге появилась пожилая дама. Строгое тёмное платье с кружевным воротничком, тщательно уложенные седые волосы — весь её облик говорил об аккуратности, но испещрённое мелкими морщинками лицо казалось печальным.

— Что вам угодно, сударь? — тихо спросила она, разглядывая мокрого гостя.

— Простите за беспокойство. — Клим приподнял котелок. — Я к Николаю Матвеевичу по важному делу. Моя фамилия Ардашев. О встрече с ним я заранее не договаривался. Хотелось бы надеяться, что, несмотря на это, он соблаговолит меня принять.

Женщина кивнула и отступила в сторону, пропуская его внутрь.

— Проходите, пожалуйста. Раздевайтесь. Вот вешалка и стойка для зонтов. Муж в кабинете.

В прихожей отчего-то пахло воском, как в храме. Следуя за хозяйкой через небольшой, уютно обставленный зал, Клим вдруг замедлил шаг. Его взгляд зацепился за круглый столик у окна, накрытый вязаной скатертью. На нём стояла фотография в деревянной рамке — портрет молодого человека в форме телеграфиста. А рядом с карточкой, несмотря на дневное время, горела, роняя восковые слёзы, толстая церковная свеча.

Ардашев остановился как вкопанный. Пламя свечи дрожало, отбрасывая блики на лицо молодого человека, делая его почти живым.

— Простите, сударыня, — проговорил он, понизив голос. — Я, вероятно, явился не вовремя? У вас, кажется, горе?

Старушка обернулась, и в её глазах блеснули слёзы.

— Нет, что вы… Проходите к мужу, он ждёт.

— Видите ли, — мягко возразил Клим, не двигаясь с места, — я, собственно, хотел бы поговорить и с вами тоже.

Он полез во внутренний карман сюртука, достал фотографию Натальи Семицветовой, которую взял в комнате на рю Муфтар, и бережно протянул её женщине.

— Взгляните.

Хозяйка дома взяла снимок дрожащими руками. Едва взглянув на изображение, она судорожно вздохнула и прижала руку к губам.