Книга Парижский след, страница 83 – Иван Любенко

На звук голосов из кабинета вышел высокий старик с благородным лицом и седой бородкой клинышком. Николай Матвеевич Безымянский, несмотря на восьмой десяток, держался прямо, но в его походке чувствовалась усталость человека, прожившего долгую и непростую жизнь.

— Кто здесь, Верочка? — спросил он, щурясь.

— Меня зовут Клим Ардашев, — ответил за хозяйку Клим. — Я привёз вам весть из Парижа. Там в вещах покойного, кроме фотографии барышни, был найден ещё и кружевной платок с вышитыми буквами «Н» и «С». К сожалению, он остался в полиции.

Женщина, не отрывая взгляда от снимка, прошептала:

— Наталья Семицветова…

Супруги переглянулись. В этом взгляде читалось всё: и боль, и страх, и смирение перед неизбежным. Они поняли, что гость знает их тайну.

— Пройдёмте в кабинет, — глухо предложил архитектор.

Когда они уселись в кресла, Ардашев первым задал вопрос:

— Скажите, вы получали письма от сына из Франции?

— Да, — тихо ответила Вера Игнатьевна.

— А вы отправляли ему послания на открытках с пейзажами?

— Нет, никогда, — покачала она головой. — Мы отправляли обычные письма в конвертах, да и то очень редко. А почему вы нас об этом спрашиваете?

— После его смерти меня допустили в комнату, где он жил, и дали возможность осмотреть его бумаги.

— Насколько я понимаю, вы тот самый Клим Ардашев, который спас премьер-министра Франции? — осведомился старик. — Читал о вас в «Новом времени».

— Совершенно верно, — подтвердил Клим.

— И вы точно не жандарм и не полицейский, а простой журналист? — продолжал допрос архитектор.

— Я чиновник по особым поручениям, служу в Министерстве иностранных дел. Мне поручено заниматься духовным завещанием вашего сына. В связи с чем мне выдана бумага, удостоверяющая мои полномочия.

Ардашев вынул из кармана документ и протянул его хозяину дома. Тот надел очки и принялся читать. Передав его обратно, сказал:

— Что ж, теперь всё ясно. Мы слушаем вас.

— Позвольте вопрос, который может показаться бестактным. Почему ваш приёмный сын Фёдор воспитывался в сиротском доме до семи лет?

Мать опустила глаза и промолчала, теребя платочек. Николай Матвеевич нахмурился, но тоже не проронил ни слова.

— Хорошо, — продолжил Ардашев. — Тогда, быть может, вы объясните мне другой момент: перед смертью ваш сын, называвший себя Франсуа Дюбуа, завещал сто тысяч франков — это тридцать семь с половиной тысяч рублей на наши деньги — ставропольскому «Убежищу для сирот».

— Сколько?! — ахнула Вера Игнатьевна, всплеснув руками. — Откуда у Феди такие деньги? Он же писал, что живёт скромно, книжные переплёты ставит…

— Это была банковская тратта, выписанная в Петербурге, своего рода передаточный вексель на предъявителя, — пояснил Клим. — Только вот от кого он её получил — неизвестно. Не вы ли её ему прислали?

— Нет! — твёрдо ответил архитектор. — Мы люди не бедные, но таких капиталов на данный момент у нас нет.

Родители снова посмотрели друг на друга, и в их молчании Ардашев почувствовал недосказанность.

— Указывал ли Фёдор в письмах свой точный парижский адрес? — спросил он.

— Никогда, — ответила мать. — Мы долго не получали от него весточек. Думали, сгинул. И только в этом году пришло несколько писем. Некоторые из них, кстати, были явно вскрыты, печать сломана… Он писал, что работает в переплётной мастерской неподалёку от площади Сен-Мишель. Ничего серьёзного не сообщал, берег нас. Даже подписывался просто: «Ваш сын».