Книга Парижский след, страница 52 – Иван Любенко

— Интересно, — пробормотал он, выпуская дым в синее небо. — Очень интересно…

Клим докурил, бросил окурок в канаву и направился к ближайшей бирже извозчиков. «Самое время показаться Бельбасову», — мысленно решил он, подходя к свободной коляске.

Дверь редакционного бюро на рю Лафайет, 61 оказалась запертой. В щели между дверью и косяком виднелся сложенный вчетверо лист бумаги. Клим развернул его и увидел размашистый, скачущий почерк: «Дождитесь меня, я буду скоро. Бельбасов».

Ардашев усмехнулся, покачал головой и, отперев дверь своим ключом, вошёл внутрь. В комнате стояла духота, он отворил окно. Затем, бросив канотье на вешалку, снял перчатки и, тяжело вздохнув, поднял с пола стопки газет, которые Флориан Павлович зачем-то сложил в углу.

Усевшись на скрипучий стул, Клим достал портсигар, щёлкнул крышкой и закурил. Сизый дым потянулся к потолку. Он принялся просматривать прессу, выискивая заметки об анархистах, но мысли то и дело возвращались к Паулине и той странной встрече с Огюстом. Время тянулось медленно, за окном стало смеркаться. Пришлось включить газовую лампу. Когда в пепельнице была затушена уже пятая папироса, невыносимая июльская жара, скопившаяся под потолком, вынудила его распахнуть створки другого окна, выходящего в тесный, похожий на каменный мешок двор-колодец. В комнату тотчас ворвался тяжёлый, горячий дух типографской краски и расплавленного гарта, поднимавшийся с первого этажа. Там, в недрах «Пти журналь», грохот ротационных машин на минуту стих — видимо, готовили новый выпуск.

В наступившей тишине гулко, словно в бочке, прозвучали голоса. Двое мужчин курили прямо под окном на железной галерее этажом ниже. Дым их дешёвых папирос смешивался с запахом свинца. Клим замер, стараясь не выдать своего присутствия даже скрипом половицы. Акустика колодца работала безупречно. Часть их слов доносилась до него отрывисто, но отчётливо:

— …В воскресенье, — прохрипел один голос.

— Дюпюи будет там, — ответил второй. — Какое совпадение! У русских, говорят, по их календарю пятница, двадцать второе июля, тоже день особый, неприсутственный.

— Это почему?

— Рабы празднуют день именин датской подстилки этого русского неотёсанного медведя, — гнусаво усмехнулся второй.

— Отлично. Пусть знают. Мы должны отомстить за всех угнетённых.

— В первую очередь за Вайяна и за всех наших.

— Ты прав.

Разговор закончился так же внезапно, как и начался. Послышался звук захлопываемой двери, и вновь стало тихо, лишь снизу снова начал нарастать гул запускаемых станков.

Клим вернулся в комнату, опустился на стул и задумался, глядя на тлеющий окурок. Мысли в его голове стали обретать зловещий смысл. «Русским медведем леворадикальные французские газеты окрестили нашего государя Александра III за его внушительную комплекцию, окладистую бороду и нелюбовь к парадным мундирам, — размышлял Ардашев. — Тогда “датская подстилка”, несомненно, оскорбительное прозвище императрицы Марии Фёдоровны, урождённой датской принцессы Дагмар. Это как раз пятница, двадцать второе июля, неприсутственный день в России, тезоименитство государыни. А во Франции двадцать второе июля по григорианскому календарю — воскресенье. В этом, очевидно, и заключается «совпадение», о котором говорили двое. Ну и то, что они собираются мстить, — несомненно, прямая угроза. Отсюда вывод: готовится террористический акт на открытии первой международной автогонки». Дипломат прошёлся по комнате, продолжая рассуждать: «Наш посол тоже собирается её посетить, и Дюпюи — премьер-министр — будет гонку открывать. Идеальные мишени. Итак, мои действия? Протелефонировать инспектору Бертрану? И что я ему скажу? Что слышал чьи-то слова во дворе-колодце? А где доказательства? Я буду выглядеть паникёром. Нет, так не пойдёт… А что, если спуститься вниз и посмотреть, кто там работает?.. И что это даст? Я их только спугну. Надо поступить иначе».