Книга Агнес, страница 82 – Хавьер Пенья

— Ты уверен, что только это?

— Уверен, — солгал он.

— А я уж думала, ты рассказал ей очередную жуткую сказку. — С этими словами она ослепила его улыбкой, сверкнув крупными, выступающими вперед зубами.

— Сегодня она не захотела никаких сказок.

— А если бы захотела, что бы ты ей рассказал? «Любовника леди Чаттерлей»? — С этими словамиАнн-Мари прижалась к человеку, которому предстояло стать Луисом Форетом; он почувствовал прикосновение ее груди к своей, как раз в том месте, куда не так давно прижималась голова Наты; лифчика на Анн-Мари не было, соски затвердели.

По его словам, он ненавидел, когда жена пыталась его соблазнить.

— Может, ты расскажешь сказку мне? — промурлыкала она.

Он утверждает, что они поцеловались, а потом она с досадой показала на раскладушку, где, спиной к ним, спала девочка. Маленькая лампочка под красным абажуром, похожим на тюльпан, тускло освещала комнату. Ната боялась темноты, поэтому приглушенный свет горел всегда.

Он пожал плечами:

— Она не увидит.

Она снова поцеловала его.

— Честно говоря, мне не помешает встряска: работа с марокканцами вгоняет в такой стресс!

Итак, они достигли стадии, когда секс не помешает.

— Только я попрошу кое о чем, — сказал он.

— О чем? — шепнула она сдавленно, почти задыхаясь. — Ты меня пугаешь.

— Подведи глаза сурьмой, которую я тебе купил.

Он думал, что Анна-Мари разозлится и откажется, но она только засмеялась, клацнув длиннющими передними зубами.

Похоже, ей и вправду нужна была встряска. Она очень осторожно встала и неумело обвела черной сурьмой черные глаза. Несмотря на неровные линии и полумрак, Анн-Мари была прекрасна. Скинув на пол ночную сорочку, она забралась в кровать.

Он лег на нее.

— А теперь скажи «’awqafa alliss!» — велел он.

— «’awqafa alliss»? Что это значит?

— «Держи вора».

— Держи вора? Ты неисправим! — Она зажала рот рукой, сдерживая смех. Ровно как Ната, когда он при ней сквернословил. Только этим они и были похожи.

Девочка захныкала, уставившись на них немигающим взглядом. Анн-Мари без единого звука отправила его успокоить дочь. В свою очередь он дал ей понять, что предпочел бы, чтобы этим занялась она, но Анн быстро провела его жилистой рукой по своему телу, давая ему понять, что она голая. Он закатил глаза, встал с постели, подошел к Нате, обнял ее и сидел рядом, пока она вновь не заснула. Ни один из них не произнес ни слова.

— Я не могу, — сказала Анн-Мари, когда он вернулся в постель. — Мне жаль, но только не при Нате.

Он снова пожал плечами и повернулся к жене спиной, намереваясь уснуть.

Он не отрывал глаз от затылка дочери.

— Ната — канарейка, —сказал он спустя какое-то время.

— Что-что?

— Ната хотела, чтобы я был черепахой, но дело в том, что она — канарейка.

— После возвращения из Лос-Анджелеса ты стал говорить какие-то очень странные вещи, — сказала Анн-Мари. — Расскажи как-нибудь, что там случилось.

— Я не хочу говорить об этом, ты же знаешь.

Она обиделась.

— Тогда не говори. Заметай все под ковер и молчи, как всегда. — Канарейка! — И она засмеялась. — Хватит болтать, спи.

— Хоть из дому беги…

— Дурачок.

По его словам, он повез Нату в Ессуэйру: три часа на автобусе туда и столько же обратно. Они глазели на коз, забравшихся на вершины аргано-вых деревьев. На грузных туристов верхом на верблюдах на продуваемом ветром пляже. Видели морщинистого мужчину, дремавшего среди бела дня в лодке с веслами по центру главной улицы. Смотрели, как тощие подростки сигают в воду, исполняя в прыжке сальто-мортале в дыму поджариваемой на решетке камбалы. Но ничто не помогло взгляду Наты вновь засиять. Теперь было две Наты: до Мажореля и после. В ней что-то изменилось.