Книга Агнес, страница 79 – Хавьер Пенья

Теперь Ната громко смеялась. Поль посадил на стол Ванильку и принялся по очереди поднимать ей передние лапы.

— Ты, наверное, думала, что это черепаха, но это собачка.

— О-ля-ля! — воскликнула Ната.

По дороге в сад Мажорель настроение ее улучшилось. Жизнь вообще становилась намного проще, когда Ната была в настроении.

Да и ходоком она была отличным: гулять с ней можно было часами, она никогда не жаловалась. И была очень умной: сколько бы ее мать ни утверждала обратное, да хоть тысячу раз, эта девочка все же была особенной.

В лабиринте Медины, старого города Марракеша, Ната находила дорогу куда лучше него.

— Сюда, — говорила девочка, — тут можно пройти на большую площадь.

— На Джамаа-эль-Фна, — поправлял ее он.

— Очень трудное название.

— Постарайся запомнить.

— А если сюда, — продолжала она, не обращая на него никакого внимания, — то попадешь на маленькую площадь.

— Площадь специй.

— Площадь корзин и деревянных верблюдов.

— Специй.

— А что такое «специи»?

— Пахучие травы.

— Как цветная капуста?

Он засмеялся:

— Нет, глупышка, такие, что хорошо пахнут.

— Не называй меня глупышкой.

В саду Мажорель они наняли гида. Девочка была очарована кактусами, пальмами и разноцветной керамикой.

— Как бы хорошо здесь было Ванильке! — воскликнула она.

— А ты думаешь, что Ванильке хорошо?

— Когда?

— Вообще.

— Да.

— Правда? Она кажется тебе счастливой?

— А тебе что, лучше, чемВанильке?

Слова Наты нередко заставляли его умолкнуть.

У него зачастую не находилось ответов на ее вопросы. По словам Форета, в таких случаях он старался ее отвлечь, переключить внимание девочки на что-то другое. Он считал, что, если без конца забивать ей голову информацией, у нее не будет времени грустить и плакать, так что он повел ее в галерею, где выставлялись коллажи, которые Ив Сен-Лоран дарил на Рождество своим друзьям.

— А кто он, этот сеньор? — спросила Ната.

— Человек, который делал одежду. Он жил здесь с парнем.

— Жил с парнем?

— Ну да.

— Как Губка Боб?

Человек, которому предстояло стать Луисом Форетом, расхохотался.

— Ну, Губка Боб живет сулиткой, не думаю, что это то же самое, — сказал он.

— А этот сеньор делал одежду, как мама?

— Именно, солнышко, как мама, — ответил он, погладив дочку по головке.

На выходе Ната принялась играть с кошельком, который он купил ей накануне на базаре: маленьким прямоугольником, составленным из фиолетовых ромбиков. Бородатый торговец булькающим голосом нахваливал товар: кошелек, дескать, расшивали самые настоящие берберы. «А ты здоров торговаться, — заявил он человеку, которому предстояло стать Луисом Форетом, — сам-то не бербер, часом?» Нала смеялась долго и от души. По дороге домой она хрипловатым голосом передразнивала торговца: «Да ты меня обманываешь, дружище, тебя зовут Мохамедом, а твою прелестную дочку — Фатимой». Имитатором она была великолепным.

Человек, которому предстояло стать Луисом Форетом, заявил продавцу, что хорошо понимает, что переплачивает за кошелек втройне, но ему это не важно, он всего лишь хочет, чтобы тот знал, что он в курсе. Бородач изобразил обиду: «О, дружище, это не есть правда, дружище! Скинь я тебе цену — останусь в убытке, а у меня ведь тоже есть семья, есть дочки, вот как твоя Фатима, а найдешь кошелек дешевле, верну тебе твои дирхамы, дружище». На следующем прилавке был точно такой же кошелек, но в половину запрошенной цены. Когда он сказал об этом торговцу, бородач еще пуще обиделся: «Ну нет, дружище! Это ж совсем другая вещь, и рядом не лежала, та — дерьмо, а это — берберская, прослужит твоей Фатиме всю жизнь».