Книга Агнес, страница 81 – Хавьер Пенья

Расплачиваясь с таксистом, он говорит Нате:

— Вот это — грабеж, а не то, что сделали те дети.

Однако Нату его слова не порадовали. Она расплакалась и больше не могла остановиться. Входя в риад, девочка горько рыдала. Расцарапанная нога саднила. Поль высунул из своей комнаты черепашью голову, скорчил гримасу.

— Что случилось? — спросил он.

— Ничего, Ната просто упала.

— Ната, ты как, в порядке? — Поль обращался к девочке так, будто рядом с ней никого не было.

По словам Форета, ему пришлось взять себя в руки. Ната не ответила, не сказала ни слова.

— С тобой все в порядке? — вновь спросил француз. — Хочешь к Ванильке?

Девочка ничего не ответила, только обняла отца за ногу.

Не проронив больше ни слова, Поль скрылся за дверью своей комнаты на нижнем этаже. Отец с дочкой медленно поднялись на террасу. По словам Форета, ему даже пришло в голову: вовсе не исключено, что Поль в данный момент звонит в полицию, собираясь обвинить его в жестоком обращении с ребенком; мелькнула мысль: до чего иронично будет попасть в марокканскую тюрьму из-за дурацкого берберского кошелька, пары подведенных сурьмой глаз, разногласий с черепашьим папашей и парочки ругательств, вырвавшихся у него на террасе, — отменное завершение безумного путешествия, которое он осуществляет всю свою жизнь.

Они поискали Ванильку, но не нашли. Ната с размаху плюхнуласьв плетеное кресло, задев свою ссадину, и снова расплакалась.

— Ната, — сказал он, — мне бы не хотелось, чтоб ты еще хоть минуту горевала из-за этой ерунды. Завтра мы с тобой пойдем на базар и купим два таких же кошелька и еще два — других цветов. И положим по сто дирхамов в каждый, ты сможешь купить себе, что захочешь, согласна? Нельзя же так убиваться из-за вещей.

— Тебе не понять, — сказала она сердито, пристально глядя ему в лицо.

Впервые он увидел в этих глазах ее мать. С ним говорила взрослая женщина в теле шестилетней девочки.

— Чего?

— Ты никогда ничего не понимаешь.

Он увидел Азию, бесстрастную девушку. Может, это и правда — он не понимает. И никогда ничего не понимал.

— Ты о чем?

— Да плевать мне на кошелек, я его ненавижу.

— Так что же тогда?

— Просто я знаю, что ты покинешь меня и со мной будет то же, что с теми детьми. — Договорить она не успела, голос дрогнул. Девочка положила голову на грудь отцу точно в ямку, о существовании которой он никогда даже и не подозревал, словно вместо грудины у него была впадинка точно по форме Натиной головы.

— Но я никогда тебя не покину, глупышка.

— Не называй меня глупышкой.

— Я же сказал «пышка», глупышка.

Но она ему не поверила.

Той ночью, когда Ната уснула на раскладушке в трех-четырех метрах от них, Анн-Мари спросила его, что происходит с дочкой. Она заметила, что та изменилась. По словам Форета, его очень удивило, что жена задала ему такой вопрос. Как будто была посторонней, вроде тетушки, внезапно вспомнившей о племяннице: ты только погляди на нее, как же она выросла, как изменилась! Как будто тот факт, что она занимается куплей-продажей тканей, сотканных на ветхих фабриках марокканскими детишками, избавляет ее от беспокойства за собственную дочку. Как будто она отреклась от всех детей на свете.

— Да ничего с ней не происходит. Просто маленькие уличные воришки стащили у нее кошелек, который я подарил, ну она и испугалась.