Книга Агнес, страница 83 – Хавьер Пенья

Ничего страшного, рано или поздно мы все меняемся. Хотя происходит это, как правило, не в шестилетием возрасте.

Она уже не подпрыгивала, шагая, и стала похожа на пса, которого он видел с террасы риада, того самого, что приволакивал задние лапы. Как будто ее сбил какой-то долбаный мотоцикл. Только ничего такого не произошло. Просто она была канарейкой. И почувствовала утечку. Совсем скоро кто-нибудь крикнет: «Рудничный газ!» И придется спасаться бегством.

Крик раздался даже раньше, чем он мог ожидать. Когда они, вернувшись из Марокко, вошли в дом, пухлый конверт от Шахрияр уже притаился в почтовом ящике. Пухлый конверт, которого он ждал вот уже пятнадцать месяцев, но не хотел получать. Экземпляр «Грека Зорбы» на греческом. Записка, написанная от руки на ощупь, вслепую: «Ничего не жду. Ничего не боюсь. Я свободна». Девушка, которая всего лишь хотела увидеть мир, суеверная девушка с густыми бровями, прощалась. Она была третьей, кто ушел из жизни меньше чем за четыре месяца, и самой важной. Слезы катились из глаз человека, которому предстояло стать Луисом Форетом, последних глаз, увиденных Шахрияр.

Ната не спросила, почему он плачет, как сделал бы любой другой ребенок, как сделала бы и она сама до своего перерождения,до того, как превратиться в канарейку. Она только тихо плакала в углу, глядя на его слезы.

Канарейки ощущают катастрофу в шахте раньше людей. При утечке газа они первыми падают без чувств, чем, сами того не желая, предупреждают людей, что нужно спасаться бегством. А когда шахтер убегает, он наверняка забывает прихватить с собой клетку.

По словам Форета, именно это он назавтра и сделал. Обул ботинки, натянул дышащую футболку, выбрал спортивные штаны, положил в рюкзак пару смен белья и книжек и бросился бежать.

И это не метафора: он буквально бросился бежать.

Ната думала, что папа придет встречать ее после школы, ждала его у дверей. Ей так хотелось, чтоб отец был черепахой — так у нее оставался бы шанс догнать его.

И пока он бежал трусцой, приближаясь к станции очистки сточных вод — верный признак того, что город остался позади; пока из-за оград частных домов его злобно облаивали собаки, явно горя желанием вонзить в него клыки, как охотничья псина — в Азию; пока солнце клонилось к закату, вынуждая решать, где провести ночь, — человек, которому предстояло стать Луисом Форетом, думал о том, что бы он сказал тем вечером Нате, если бы она спросила.

— Я никогда тебя не покину, глупышка.

— Не называй меня глупышкой.

— Я сказал «пышка», глупышка.

Но только она никогда ему не верила.

Сантьяго-де-Компостела, февраль 2020 года

У меня вскочил гнойный прыщ, на кончике брови. Покопавшись в Сети, я узнала, что это место называется хвостом. Прыщ болит, но его не выдавить. Вот ведь черт, только этого не хватало — заполучить на брови мини-вулкан, гребаный вросший волос или что-то в этом духе. Я продырявила его ржавыми маникюрными ножницами, но, кажется, стало только хуже.

Но как будто мешка с гноем на хвосте брови было мало — все остальное тоже не то чтобы шло как по маслу. Порой думаю, что я и сама, наверное, вросший волос, чужеродное тело, новообразование.

Я и так никогда не была чересчур уравновешенной, что бы это слово ни означало, однако, судя по всему, сейчас самое время обеспокоиться собственной нестабильностью. Взявшись за написание истории Луиса Форета, я покатилась по весьма опасному склону.