Книга Агнес, страница 54 – Хавьер Пенья

— Хочешь, пойдем ко мне?

— Зачем это?

Только Азия, женщина с именем части света, способна задавать подобного рода вопросы.

— Чтобы взглянуть на мою квартиру.

— Полагаю, это всего лишь квартира.

— Но там я.

Человек, которому предстоит стать Луисом Форетом, растягивает губы в улыбке.

— Это неправда, — возражает Азия, — ты здесь. — Азия донельзя буквальна.

Человек, которому предстоит стать Луисом Форетом, зовет официанта и протягивает ему несколько банкнот достоинством в сто кун.

— Мы пойдем в мою квартиру заниматься любовью.

Она улыбается, и улыбка ее — длиннее секунды.

По словам Форета, Азия, женщина с именем части света, сексом занималась со страстью, но после акта любви возвращалась к холодной бесстрастности. По его словам, бесстрастные женщины — лучшие любовницы: они знают, что ничего лучше секса в жизни нет. По его словам, тело ее было прекрасно своим несовершенством: бледное и мягкое, по груди и ягодицам разбегаются растяжки; на этом теле имелись и шрамы: шрамы на бедрах и на руках; портновские швы, заплатки, по которым ему очень нравилось водить пальцем — ласково, будто по зубцам застежки-моли ии.

Азия была испещрена шрамами, как театр балета в Задаре. Как Хорватия. Как Балканы.

Она ничего не говорила, она ни на что не жаловалась, только слегка постанывала. Временами казалось, что она выполняет гимнастические упражнения. Ей скажешь: «давай сделаем вот это» — она делает. Воплощение буквальности. Но чего еще от нее ожидать? Ее матери сказали выброситься из окна, и она так и сделала.

У нее это в генах.

В последующие дни его лекционного курса они вновь договариваются встретиться, чтобы заняться любовью. Уже не ужинают, да и на римском форуме нет уже концертов. Он лишь спрашивает, не хочетли она прийти к нему вечером. Она говорит, что согласна.

Рутина его жизни в Задаре чрезвычайно проста: по утрам он наблюдает за тем, как двое мужчин пенсионного возраста бомбочкой плюхаются в Адриатику, а по ночам он сам погружается в малышку Азию. Его дни подобны историческому полуострову: четко делятся надвое, имея ярко выраженные, хорошо узнаваемые, успокаивающие крайние точки.

У Шахерезады полно историй.

Но Азия хочет уехать до окончания курса. Приходится, говорит она ему: двадцатого мая — день рождения младшей сестренки, ей никак нельзя его пропустить, она же всегда о ней заботилась, о той самой четырехмесячной малышке из истории про почтальона. Он задается вопросом: как это, интересно, Азия вообще может о ком-то заботиться?

И вот он провожает ее в порт Задара вечером восемнадцатого. Пятница. В пять вечера она взойдет на борт парома до Анконы, в Анконе переночует; на следующий день проедет двести шестьдесят километров до Модены на поезде, а потом еще двадцать пять до Кампосанто на такси. По словам Форета, он немного грустит, может, потому что проникся к Азии теплыми чувствами, или же просто потому, что сожалеет о потере одной из двух своих крайних точек. А она все такая же, на вид — как всегда. Словно ломтик сыра.

— Слушай, Азия, — говорит он, по-отечески склоняясь к ее щеке, — до сих пор я тебе не говорил, но в эти наши ночи я касался твоих шрамов и хочу сказать, что, какой бы жестокой ни была порой с нами жизнь… Помни историю, которую я вам рассказал: лучше ломать себе шею, избирая знакомую дорогу.