Онлайн книга «Искатель, 2005 №8»
|
Стернфилд ушел тотчас же после доклада. Я отыскал его в зале ожидания; мы перебросились пустыми фразами приветствия и — все же десятилетнее знакомство к тому обязывает — перешли в бар. Признаться, я думал, он закажет что-нибудь покрепче, но ожидания мои не оправдались. Стернфилд был первым, кто в тот трагический вечер, услышав выстрел, подбежал к машине Евражкина и увидел ученого, распростертого на асфальте, с размозженной головой, в луже крови. Пистолет лежал рядом; поначалу решили, что на Евражкина было совершено покушение — не то с целью ограбления, не то по иной причине. Однако вскоре стало ясно: это самоубийство. Правда, столь поспешного, столь внезапного суицида никому, даже коронеру, несколькими днями позже прибывшему объявить о закрытии дела, и успокоить персонал лаборатории, видеть не доводилось. Стернфилд не был близко знаком с Евражкиным. Они работали в разных корпусах, да и жили довольно далеко друг от друга, а отношения меж ними недалеко ушли от шапочного знакомства, так, при встрече повод поговорить, поспорить на общие темы — что, кстати, очень любил Евражкин, обычно замкнутый во всех иных случаях, — или поддержать беседу в кругу общих знакомых. Хотя в таком городке, как в большой деревне, все и так были знакомы со всеми. А повод поспорить мог найтись всегда: насколько мне известно, Стерн-филд и сам любил блеснуть эрудицией и логикой безупречных теоретических построений в любимой генной инженерии. И, хотя похвастаться практическими результатами ему было трудновато, будущий успех неизменно окрылял его сегодня. Стернфилд видел его за каждым новым поворотом, редко впадая в апатию, несмотря даже на то, что ему почти постоянно не везло с осуществлением своих бумажных выкладок — и этим он особенно резко отличался от своего коллеги, покончившегос собой всего несколько недель назад. Знакомства с Евражкиным я не имел, так что судил о нем больше по рассказам самого Стернфилда. В эту же самую встречу, ни до конференции, ни после, о Евраж-кине Стернфилдом не было произнесено ни слова. В определенном смысле могло показаться, что в тело Стернфилда на время вселился сам Евражкин — столь не похож был сам на себя Саймон, будто перенявший скованность, неловкость и неразговорчивость у русского ученого-диссидента, покинувшего свою страну не так давно, в конце семидесятых. Позвякивание ложечки о стенки чашки прекратилось, Стернфилд выпрямился и неожиданно спросил: — Макс, вы не знаете, что такое евражка? Вопрос был задан по-русски. Менее всего я ожидал услышать эту фразу, ибо уже в уме принялся заготовлять необходимые для предстоящего расставания слова. Стернфилду пришлось повторить. — Евражка… — я смутился. Что-то знакомое, но что, вспомнить трудно. — Вроде зверек такой мелкий, грызун, на зиму заготовляет сено в «стожки», его иначе зовут пищухой или сеноставкой, если не ошибаюсь и не путаю. Стернфилд помолчал немного. — Простите, что я задал вам этот дурацкий вопрос, Макс. Сам не знаю почему, но он у меня не выходит из головы все последнее время. — Ну что вы, Сай, прекрасно вас понимаю. Окажись я на вашем месте… — Дело не в месте, Макс, — Стернфилд плавно перешел на английский, верно, сказать хотел многое. — Дело в человеке. В нем и во мне. Он долго смотрел на меня, не пытаясь расшифровать свою последнюю фразу. |