Книга Искатель, 2005 №8, страница 84 – Елена Глинкова, Кирилл Берендеев, Филип Хосе Фармер

Большое зеркало из потемневшего бамбука продемонстрировало ей вполне удовлетворительное отражение — в ее спальне было четыре зеркала, повешенных таким образом, чтобы можно было осмотреть себя и сзади и сбоку — отовсюду. Прежде чем выйти, она заглянула в гостиную. Брат, который, кажется, за прошедшее время так и не поменял позы, отослал ее нетерпеливым взмахом руки, даже не удостоив взглядом. Собственно, она предполагала, что так будет: когда Арсюша занят мыслительным процессом, он перестает реагировать на внешние раздражители, в том числе прекращает принимать пищу.

Маша вышла из номера, захлопнула дверь и, повинуясь какому-то импульсу, прислушалась. Гробовая тишина вокруг. Неприятно оказалось вдруг осознать, что она ожидает крадущихся шагов по выложенному старинной плиткой коридору… Вот именно этого! Где же это Лейлани видела окровавленную госпожу Фу? Кажется, на первом этаже, в нише с лаковым столиком… Нужно будет проверить.

(Окончание в следующем номере)

Мы сидели в баре аэропорта «Хитроу», в тысяче с лишним километров от его родины, в тысяче с лишним километров — от моей, где-то посередине, в своеобразном перевалочном пункте на пути из одного полушария в другое. И каждый из нас возвращался домой.

Я пил традиционный чай с нетрадиционными круассанами, он раскошелился на кофе. Руки его дрожали, и он пролил сливки из крохотного контейнера на блюдце. Признаться, я впервые видел его таким.

И при этом он все время молчал. За те полчаса, что мы сидели друг против друга, он произнес всего одну фразу, и та — короткое «thanks» — была обращена принесшей наш заказ официантке.

Он так и не притронулся к кофе. Болтал в нем ложечкой; та позванивала о край чашки, то погружаясь полностью, то всплывая на поверхность, металлически поблескивая в свете ламп дневного света. Снова погружалась и звякала, и звук этот не мог заглушить многоголосый шум аэропорта, как ни старался я не прислушиваться к однообразному постукиванию ложечки.

Мой собеседник почти не реагировал — только лишь механическими кивками — на обращенные к нему слова. Он был погружен в себя, и эта его погруженность меня попросту пугала. Тем более что я не знал подлинной причины нынешнего его состояния. История, происшедшая с ним совсем недавно, печальная, тягостная, не могла вызвать ни дрожания рук, ни замкнутости на грани нервного срыва у моего старого знакомого.

Его звали Саймон Стернфилд, профессор генетики из Массачусетского технологического университета, ныне работающий в одной из научно-исследовательских лабораторий где-то на Среднем Западе (название городка Гринфорд-Вилладж все равно ничего никому не говорило). Работа его была связана с попытками расшифровать геном человека, большей частью неудачными, требующими адова терпения и прорвы денег из госбюджета. Эта работа и привела его в Лондон, где он делал доклад вместо своего погибшего коллеги, освещая разрешенные цензурой аспекты проблемы перед Обществом современной антропологии. Членкором от своей страны, по поручению АН, был представлен я.

Доклады были пусты, за туманностями фраз скрывались отчаяние и усталость. Хуже всего на аудиторию подействовало то, что прибыл именно Стернфилд, а не обещанный программой Евражкин. Не укладывающаяся в голове смерть последнего — бессмысленное, какое-тоторопливое самоубийство на стоянке подле собственной машины — заставила собравшихся подавленно молчать во время выступления Саймона — все же яркого и, не в пример прочим, насыщенного — и, едва шевеля ладонями, хлопать читавшему чужой доклад оратору. Когда же Стернфилд закончил и медленно пошел с кафедры, аудитория молчала еще минуты три, точно была не в силах прогнать призрак наложившего на себя руки человека, и только по прошествии этого времени смогла вернуться к прежнему порядку ведения программы.