Книга Искатель, 2005 №11, страница 76 – Ирина Камушкина, Ирина Коротких, Василий Ворон, и др.

— Не понимаю, но верю.

— Вот и хорошо. Это словами не опишешь, даже великий и могучий не поможет. Это надо увидеть.

— Ладно… Вот только бы выбраться.

Я помолчалнемного, прислушиваясь к боли во всем теле. Голова кружилась, и глаза отказывались различать даже серый призрачный свет, давящий со всех сторон. Я прикрыл веки — стало немного легче. Боясь потерять сознание, я спросил:

— Если я выберусь… Передать что-нибудь Дине?

— Я им уже все сказал, Андрей. До моих девчонок было гораздо легче достучаться, чем до тебя. К тому же, еще осталось несколько дней.

— Осталось… Каких дней?

— Скоро сорок дней, как я… Ну, ты понял.

Я даже остановился:

— А потом?

— Ты как ребенок, право. А потом, наверное, свет в конце тоннеля, и все.

Я посмотрел на него, превозмогая резь в глазах.

— Но ведь мы всегда смеялись над этим.

— Можем и сейчас посмеяться, если хочешь. Только от этого ничего не изменится. Ты иди, иди, не отвлекайся.

Я побрел дальше, опять закрыв глаза. В мозгу стучало одно:

— Я запутался, Леша. Я запутался…

— В чем ты запутался? Ведь все так просто.

— Я обо всем. Живу, как… По командировкам этим мотаюсь. Пишу чего-то, пишу. Говорю вроде бы, а словно просто болтаю. Как попугай. Сижу в этом журнале, как попугай в клетке, и повторяю заученные слова. Ведь по стране езжу, с людьми встречаюсь, а людей этих понять не могу. Не понимаю, чем они живут, для чего живут. И для чего я живу — не понимаю. Не ощущаю жизни. Тошно, неинтересно как-то. Хочется чего-то другого, а чего — понять не могу. Работа эта опротивела. Не пишу, а отписываюсь. От меня ждут чего-то, требуют, а я отписываюсь.

— Кто требует? Самсоныч твой?

— Да нет. Он мужик хороший. Да и он будто в клетке. Не по душе ему это все. И мне. Хоть очерк этот взять: ну не хочу я писать о жизни военного гарнизона, будь это даже кремлевская рота…

— А ты о другом пиши. О том, что по душе.

— Не пишется что-то. Мысли вроде есть, а темы нет. Нужно с чего-то начать, а с чего — не знаю.

— Дурак ты, Андрей. Я вот твои рассказы «Таежные» прочитал. Что же ты, твою мать, на антресолях-то их держишь?! Только не спеши радоваться, это еще не золото, Андрей. Это — руда. Золотоносная порода. Тема твоя, от которой ты отмахнулся. Ее разрабатывать надо, золото это вымывать. А ты эту руду выгреб, по сундукам распихал — и успокоился. А там работать надо, засучив рукава, да пот проливать, да кровавые мозоли на ладонях сдирать. Ты тампишешь о тайге, о людях сибирских, а знаешь обо всем этом только с чужих слов. А ты сам в тайгу поезжай, подыши ее воздухом, запахами ее пропитайся, среди людей тамошних поживи. Они тебе таких баек еще с три короба наговорят! И вот тогда ты увидишь, какими эти «Таежные рассказы» должны быть. Увидишь, Андрей! И просто перенесешь на бумагу то, что увидел. И именно там, мне кажется, ты и сможешь сказать то, что тебе сказать так давно хотелось. Дурак ты, Андрюшка.

Он один мог назвать меня дураком и еще как-нибудь покрепче. И за это я не мог на него обидеться. Просто не умел. И не только потому, что он был прав. На друзей нельзя обижаться. Ведь они потому и друзья. Их надо слушать, с ними нужно общаться и спорить — если это необходимо. С ними нужно дружить. Даже если они уходят от нас навсегда.

Я тупо шел дальше и внезапно почувствовал облегчение — тиски, охватывавшие меня со всех сторон, стали слабеть. Я продолжал двигаться вперед, с радостью отмечая, что и дышать становится легче. Серая масса вокруг меня словно бы стала разжижаться, и вот уже я задышал полной грудью. Я хотел повернуться к Леше, как вдруг понял, сделав очередной шаг, что моя правая нога не находит опоры — даже той зыбкой субстанции уже не было подо мной. Я ахнул и провалился в неведомое.