Книга Искатель, 2005 №11, страница 52 – Ирина Камушкина, Ирина Коротких, Василий Ворон, и др.

Это был настоящий письменный стол темно-коричневого цвета, сработанный, как видно, давно и на совесть. Покрыт он был, правда, по-современному — большим стеклом, под которым лежали какие-то исписанные листочки и календарь. На столе стояла старомодная, под стать ему, лампа под зеленым абажуром (при свете точно такой же, наверное, когда-то корпел над своей «Правдой» в Кремле Ильич). Рядом с лампой стоял настоящий маленький чугунок с отбитым краешком — я и не подозревал, что они бывают такие маленькие, — из которого, ощетинясь, выглядывала россыпь разнокалиберныхручек и карандашей. Чуть поодаль стояла рамка с фотографией, на которой была изображена красивая женщина. Еще на столе помещался самый обыкновенный телефон. С самого края, завершая композицию, лежала папка, набитая какими-то бумагами.

— Стол у вас… — восхищенно произнес я, оглядывая мощные резные ножки.

— Что — стол? — спросил Игнатий Савельевич, складывая газету.

— Не по уставу, — улыбнулся я.

Сбоку у стола стоял стул, на который и указал мне Игнатий Савельевич и ответил, понизив голос:

— По уставу жить, Андрюша, скучно и неинтересно, — и подмигнул. Он напомнил нашего Самсоныча и все больше нравился мне. Веяло от него каким-то уютом, спокойствием и одновременно озорством, добродушным ребячеством.

Я сел на указанный стул, а Игнатий Савельевич постучал костяшкой согнутого указательного пальца по крытой стеклом столешнице и сказал:

— Этот стол я на нашей городской свалке приметил. Не то чтобы я был любителем подобных мест, просто случилось мимо проезжать, да еще на служебной госпитальной машине. Попросил водителя — того самого, кстати, что Нолича сбил, — остановить, вышел и давай любоваться. Походил вокруг, поохал, что, мол, такие вещи люди стали выбрасывать, и дальше засобирался. А Семен — водитель — и говорит: чего робеете, Игнатий Савельич, раз понравилось, давайте возьмем с собой. Погрузили его кое-как — тяжелый он, просто ужас — да и отвезли сюда, в госпиталь. Так он здесь и прижился. И чугунок этот с той же свалки, рядом валялся.

И доктор постучал по оригинальной подставке для карандашей ногтем.

— Кстати, как вы себя чувствуете? — спросил он.

— Гораздо лучше вашего майора.

— Катюша сказала, что у вас с ним произошла стычка. Надеюсь, все в порядке?

Я кивнул и сказал:

— Пусть зло на людях не срывает и руки не распускает.

— Согласен с вами, Андрей. Вас не затруднит закрыть дверь?

Я поднялся и с пониманием выполнил просьбу Игнатия Савельевича.

— Василий Ильич трудный человек, — вздохнул доктор, пока я усаживался на стул. — Он здесь регулярно появляется, неумерен и неразборчив в еде, к сожалению. Ну да не будем об этом.

Игнатий Савельевич откинулся на спинку стула и дружелюбно спросил:

— А как ваша статья? Идет в гору?

— Вряд ли. Даже не начинал.

— Что так? А то начинайте хоть с нашегогоспиталя.

Я пожал плечами. Игнатий Савельевич улыбнулся и спросил:

— Не интересны здешние люди?

— Ну, отчего же. Взять хотя бы вас.

Доктор замахал руками:

— Ну-ну-ну, не надо. Я, собственно, и не себя имел в виду.

— Вообще, я тут размышлял о том, что тот же Достоевский наверняка смог бы найти в любом человеке что-то интересное, достойное того, чтобы поделиться этим с людьми. Даже если с виду человек сер и неинтересен. Но для этого, во-первых, нужно быть Достоевским, а во-вторых, у меня иная задача.