Онлайн книга «Искатель, 2005 №12»
|
Но вот выглядел он малоподходяще как для одного, так и для другого занятия: для ветеринара, на мой взгляд, был излишне резок в движениях, грубоват и где-то даже вспыльчив, и представить его в роли добродушного, отзывчивого доктора Айболита лично у меня недоставало воображения, а для философа, пусть и доморощенного, у него, по-моему, не та внешность: обычный мужичок с примесью цыганских кровей, эдакий смуглолицый крепыш с живыми пронзительными глазами, с черными, в проседь, кудрями, густыми бровями и окладистой «купеческой» бородой. Ему бы жилет из бархата с перламутровыми пуговицами и с прочерком золотой цепочки от часов-луковицы, мягкие яловые сапоги и серебряную серьгу в ухо — и все, вылитый цыганский барон! В моем представлении философы должны выглядеть все же иначе: например, побольше аскетизма и сухости во внешности и поменьше чертенят в глазах. Сегодня он меня здорово удивил, я бы даже сказал, озадачил: в полдвенадцатого ночи заглянул в открытое окошко, возле которого за столом на сон грядущий я просматривал телепрограмму на будущую неделю, сдерживая зевоту. Дай, говорит, грелку, если есть, весьма этим обяжешь. И борода лопатой, и в глазах эти самые чертенята так и прыгают. Ну все, приехали, подумал я. И тут Андреич меня добил окончательно: — Там у Тузьки следующие роды начинаются… Вернее, опять… — И вздохнул — мол, не вовремя она это затеяла. — А без грелки, сам понимаешь,ну никак!.. Каково, а? Надо отдать мне должное, не стал я задавать никаких вопросов и даже воздержался от ехидных комментариев и советов типа: а не вызвать ли «скорую», одну, мол, для той самой Тузьки, а другую для тебя, с 21-го отделения психушки, с молодцами, собаку скушавшими на белой горячке? Может, так бы и сделал, если б точно не знал, что сосед мой к спиртному практически равнодушен (были и время и возможность в этом прискорбном факте убедиться). Я просто молча отложил программу в сторону (все равно собирался, вот и повод нашелся), молча поискал резиновое изделие чудовищного фасона емкостью 1,5 л, которое вскорости и нашел в прикроватной тумбочке, где оно было благополучно похоронено под объемистой кипой старых газет и журналов, молча же отдал в цапнувшую его руку и озадаченно смотрел вслед торопливо удаляющейся широкоплечей фигуре, пока та окончательно не растворилась в ночи. Скрипнула калитка на нашем общем подворье, и наступила тишина: ночь расправилась со всеми звуками, кроме едва различимых шумов с автострады, что вела из аэропорта в город через нашу Петровку, на окраине которой я и снимал домик в частном секторе; да неожиданно зашелся в истерике сверчок, вспомнив вдруг про начало лета и чудесную ночь с ясным, прозрачно-звездным небом. Я же пребывал в некотором замешательстве. — Ну и ну, — только и сказал, — опять рожает. Кошка, что ли? Их тут, в округе, не считано и не мерено, да все, заразы, наглые, прожорливые, любвеобильные, голосистые и все больше гуляющие сами по себе. Короче, ничего общего с домашними Барсиками и Джессиками, одно четырехлапое, хвостатое и местами облезлое недоразумение с повадками хитрющей бестии. Но, побродив по комнате из угла в угол, остановился наконец под люстрой и уставился в окно, мучительно вспоминая, что мне показалось необычным и странным в этой его просьбе одолжить грелку. Что-то было не так, что-то там прозвучало диссонансом, как фальшивая, даже неуместная нота. Я припомнил дословно, что он сказал, и тут же буквально как стукнуло — следующие роды! Это как? |