Книга Дуэль двух сердец, страница 241 – Ксения Холодова

Я всегда играл с судьбой. Всегда был той секирой, которую палач заносит над шеями своих жертв. Но никогда мне не приходилось вставать на их место. Судьба мне более не благоволит. Скоро и монетку бросать станет опасно.

Из хорошего: много пишу. Муза не покидает меня ни на миг. Кто знает, быть может, смогу придумать что-то дельное».

«…Столько всего случилось за минувший месяц. Даже не знаю, с чего начать.

Войска неприятеля перешли Неман и вторглись в границы наши. То, что мы с такой горячностью и нетерпением ждали, обрушилось на нас страшной неудержимой лавиной. Мы с позором отступаем. Не знаю, как выразить все те настроения, что гуляют в армии. С начала этой войны едва прошёл месяц, как не стало наших Степана и Фёдора. Большое горе для всего мира.

К. очень тяжело переживает гибель своего названого дядюшки; да, признаться, я тоже. О! Как же мне хотелось убежать, лишь бы той ночью не слышать её истошных криков, лишь бы не видеть эти нескончаемые горькие слёзы. Но разве я мог? Разве мог оставить её? Нет! Как бы невыносимо мне ни было, как бы ни разрывалась моя грудь на части при виде её страданий, как бы у самого ни щипало глаза от слёз, я всё равно сидел рядом, точно к ней приросший. Терпел, ждал и молился, чтобы боль её унялась хотя бы немного.

После невозможно было подолгу смотреть в её глаза. В их глубине чувствовалась такая печаль, такая трагедия. Они тайно плакали, а губы растягивались в улыбке. Да… она улыбалась и точно делала это наперекор тому ужасу, что с ней произошёл. Наперекор своему горю и своей судьбе.

Сразу после смерти Фили я отписал его молодой жене. Скорее всего, из-за частых маршей никто, кроме меня, об этом и не подумал. Я счёл лучшим, если она узнает об этом горе от кого-то, кто всей душой любил Фёдора так же, как, без сомнения, любит его она. Я выразил свою скорбь в двух листах и просил о любой помощи писать лично моему денщику. Тот всё сделает. Тяжелее всего было объяснить, что тело её дорогого мужа навеки осталось в безымянном месте, которое навряд ли можно теперь отыскать, и что она никогда не сможет пролить слёз над его могилой.

Анастасия Фелицина оказалась стойкой и мудрой не по своим годам. На свадьбе я мало говорил с нею, потому никаких выводов делать не смел. Но в том письме, что она послала мне в ответ, было всё! И достоинство, и мужество, и бесконечная любовь к моему дорогому товарищу, о которой без слёз я читать не мог. Она, не тая, рассказала мне, что уже некоторое время носит под сердцем дитя. И хотя срок ещё невелик, маленькая графиня полагает, что Господь наградит её сыном. После недолгих размышлений дала себе и мне слово, что, если действительно будет мальчик, назовёт его Никитой.

Я не сдержал чувств своих и разрыдался, точно сопливый студент. Вот и сейчас, пока пишу, всё ещё смахиваю непрошеные слёзы. Хорошо, что сейчас я один. Хорошо, что ранимость моего сердца никто не видит.

Бесконечно рад за доброго друга. То, чего он так страшился, уже не случится. Род его будет жить, а я, пока жив, буду за это молиться.

Тяжело воюется, когда она тоже идёт в бой с нашим эскадроном. Я не свожу с неё глаз и совершенно не слежу за саблями и пулями, что летят прямиком в меня. Хожу с другими и лишь тогда наслаждаюсь этим».

«Август 1812. Смоленск.