Книга Дуэль двух сердец, страница 219 – Ксения Холодова

– Как сейчас помню, – начал он, пытаясь сохранить спокойствие, – сижу я в седле, зеваю и гляжу на то, как этот мальчишка носится от одного дерева к другому, от куста и обратно. Наконец он подошёл к поваленному дереву, у которого лежал раскрытый капкан. Сначала я решил, что он про него помнит и вот-вот либо проверит, закрыт он или нет, либо повернёт назад. Но он всё шёл и шёл прямо на него. Я промолчал. Не крикнул ему, что там, за сухими ветками, стальная ловушка. Я смотрел и ждал, когда же он в неё угодит. Ох… как он кричал. Слышно было за версту, не меньше. Отец с остальными кинулись на его вой, думали, что это я пострадал. Пока его ногу вытаскивали из сомкнутых клешней, я продолжал с любопытством смотреть. Чуть позже, когда узнал, что он навсегда остался калекой, мимолётное сочувствие всё же во мне отозвалось. Но никогда я не почитал себя виноватым в случившемся, ведь мы не должны быть в ответе за глупость других людей. – Корницкий замолчал, поднял глаза на Клэр, чтобы увидеть на её лице свидетельство презрения, но обнаружил лишь сожаление. – По-твоему, я всё ещё добрый и благородный?

– Кто из нас не делал ошибок? Что ни говори, но сейчас я вижу, что тебе жаль.

– Мне и правда жаль. И, возможно, потому, что я вот-вот рискую стать таким же калекой, как тот мальчишка. Ведь верно говорят: не поймём, пока не испытаем на себе.

– Тебя не будут спрашивать. Но будет лучше, если ты примешь это решение сам. – Клэр взялась рукой за край простыни, которой были прикрыты ноги, и осторожно приподняла её, чтобы посмотреть на серьёзность раны. Только самообладание помогло ей удержать вздох ужаса при виде загноившейся, чуть ниже бедра, раны, кожа вокруг которой уже стала чёрной.

– Я всегда жил наслаждаясь. Испивал из рога изобилия до его чёртова дна. И всегда считал людей несчастными только потому, что они пребывают в заблуждении будто бы жизнь их вечна. В итоге такие люди, представ перед Богом, не имеют в своих карманах ничего, кроме сожаления и горечи. Я же всегда знал, что умру молодым, потому-то и радовался каждому дню. Сейчас я не боюсь смерти, мой милый друг! Боюсь лишь, что, кроме счастья, которое мне довелось познать, я не имею ничего. Вот умру я – и ничего после меня не останется, словно и не жил я вовсе. Даже после Лесова, вечно хмурого и несчастного, останется хоть какая-нибудь память в его этих стихах. А если очень повезёт, то стихи эти переживут ещё десятки поколений, переходя из уст в уста. Так выглядит бессмертие… А что я?.. Ради чего всё?

Клэр не нашла что ответить. Нельзя спасти того, кто сам этого не хочет. Они оба замолчали. Смех и улыбка долгие годы были крепостью Корницкого, его оружием против целого мира и самого себя. Но теперь не было больше сил притворяться. Даже уголки губ больше не приподнимались от светлых воспоминаний. Невозможно было смотреть.

В палатку заглянул Габаев. Клэр подняла голову и, взглянув на него с сожалением, уже была готова отрицательно помотать головой, как вдруг Корницкий произнёс:

– Ведите этого доктора.

Девушка не сразу поверила в то, что он сказал. В порыве чувств она чуть ли не бросилась к нему на шею от радости.

– Боже! Гриша!

– Осторожнее, юнкер! Я всё ещё неважно себя чувствую.

– Ты принял верное решение, мой друг, – с облегчением сказал Габаев и немедленно послал за врачом.