Книга Райские птицы, страница 52 – Анастасия Вронская

– Когда все книги были наконец собраны здесь, в Златограде, это место превратилось в истинное хранилище знаний. Отец объявил этот город новой столицей. Не потому, что здесь был самый красивый дворец, а потому, что библиотека стала символом всего княжества, местом, которое объединяло.

Его рука тянется к одному из потрепанных свитков, и с едва заметным вздохом он разворачивает его. Легкие линии на мятом пергаменте, чуть стертые временем, всплывают перед моими глазами.

– Из этой летописи, – продолжает Рион, осторожно расправляя рукопись, – я узнал о молодильных яблоках и о чудищах, стерегущих их. Свиток написан лазутчиком, которого мой прадед отправил следить за вашим садом.

Мы снова петляем между полок, выходя к массивному деревянному столу. Рион кладет на него свиток, осторожно разворачивает и, чтобы тот не свернулся, прижимает его края старыми томами, раскладывая их по углам. Слова на пергаменте оживают, и внутри меня туго закручивается тревога. Перемешав страх и воодушевление в новое, неизвестное доселе чувство, начинаю читать.

Стиль письма. Сначала я замечаю именно его – торопливые строки. А потом догадываюсь: в слежке не было времени писать красиво и бережно, в моих руках не что иное, как оригинал. Слова немного размазаны, но все же совершенно везде разборчивы.

– Коричневые чернила, – вслух раздумывает Рион, – делали раньше из коры ольхи. Сейчас такие не используют, уж лет сто точно.

Мое внимание цепляет кое-что другое. Небрежные, полные страха слова. Я не могу оторваться, они затягивают меня как трясина, увлекая в темные глубины. «Средняя – холодна, как сама смерть. Ее голос манит, обжигает, оставляя шрамы». Мила. Откуда он знал? Как приблизился и выжил? По спине пробегает холодный пот, будто за мной все еще следит чей-то взгляд. Он почти осязаемый, поднимается от локтя выше, и когда доходит до плеча, я вздрагиваю и съеживаюсь.

– Что с тобой? – спрашивает Рион, и, напуганная, словно чужим взглядом, вижу его пальцы на моем плече. Выдыхаю и успокаиваюсь, но слов не нахожу.

«Младшая – рыжая лисица, хитра и коварна, глаза ее огнем горят и клыки блестят в свете луны. Она смеется, когда ранит». Бажена. Ее веселый смех звенит в моей памяти, полон жизнерадостности и беззаботности. Не понимаю ничего. Даже наблюдая за нами со стороны, невозможно разглядеть несуществующих клыков. Мы никого и никогда не ранили – нам чуждо оружие. И все же он знал, что Бажена, подобно маленькой лисичке, гордится огненной шевелюрой.

– Говоришь, твой прадед отправил лазутчика? – не отрываясь от летописи, спрашиваю я. Непонятный, липкий страх неприятно туманит мысли.

– Верно, мой прадед – Яков Чернецкий. Что-то не так?

В памяти медленно замаячила облик. Я сглатываю, чувствуя, как холод медленно растекается по груди – сколько же прошло лет?

Продолжаю читать. «Старшая – ее ледяные руки раскинуты к небу, ее голос зовет, ее прикосновение обжигает, ее лицо мертво». Слова расплываются перед глазами, но мне нужно найти… что-то, что подтвердит мои догадки или разубедит в них.

Я помню этот вечер – один из редких моментов безмятежности. Я раскинула руки, чувствуя прохладный ветер, бегущий по коже. Лицо мое было обращено к небу, а Лукиан, стоявший рядом, смотрел на меня с улыбкой. И я сказала… что я сказала? «Кажется, можно умереть от счастья», – вот как это было. И вот теперь – «мертвое лицо, холодные руки». Эти слова, вырванные из контекста, вывернутые наизнанку, он вложил в текст.