Книга Райские птицы, страница 31 – Анастасия Вронская

Молча киваю. Ложусь на спину, поверх крыльев, и подобно Риону смотрю на закатное небо. Опустившееся молчание кажется спокойным, хотя угрызение и досада все равно щекочут грудь изнутри. Когда ком в горле наконец опускается вниз от вины перед князем, я решаюсь спросить:

– Как люди в Златограде примут меня?

Рион размышляет, затем поворачивает голову, чтобы взглянуть на меня, и отвечает:

– В Златограде не примут с распростертыми объятиями сразу, но…

– А потом и не надо, – отрезаю я, отворачиваясь. – Лишь узнаю правду в твоих летописях – и обратно в сад. Мне там место.

Там меня ждут, и там я нужна. Рион задумчиво запускает пятерню в волосы, о чем-то размышляя, а затем спрашивает:

– Если бы вас не было, яблоки давно бы разворовали, я уверен. Но что в этом плохого, Веста?

Неожиданно серьезный тон князя заставляет меня перевести взгляд с неба на его лицо. Рион, поднявшись на локти, смотрит на меня сверху вниз. Его зеленые радужки, хранящие лисье плутовство, захватывают все мое внимание. Роща и небо меркнут на фоне, оставляя в моем поле зрения только одно – его глаза.

– От тщеславия и гордыни люди слепнут, мой князь. А зачем им еще молодильные яблоки, если не для того, чтобы стать красивее и потешить самолюбие?

– Пусть так. Но почему именно вы обязаны хранить эту добродетель? – Рион вновь ложится, но теперь на бок, лицом ко мне. – Разве не нашлось бы бравых молодцев, которые могли бы взять на себя эту ношу?

– Буду честна с тобой, – отвечаю, перекатываясь на бок, тем самым вдруг сокращая расстояние между нами. Ненадолго затаив дыхание, продолжаю: – Я знаю лишь то, что это истина: молодильные яблоки неприкосновенны, и мы трое должны оберегать их от людей. Наш долг – стержень нашей жизни. Почему я это знаю и откуда – мне неизвестно.

Внимательный взгляд пленяет меня, заставляя говорить откровенно, без прикрас и недомолвок. Рион находится в опасной близости, на расстоянии вытянутой руки.

«И как же жаль, что он ее не протянет», – мелькает слишком громкая, дурацкая мысль. Отчего-то жадно хочется человеческого тепла, пока внутри все дрожит от доселе незнакомого влечения – это второй мужчина, подле которого я нахожусь, за всю жизнь. И тут внезапный стрекот сороки звучит неподалеку. Рион вздрагивает и, присев, выпрямляется.

– Сорока – плохая примета, – бормочет он. Князь поднимается на ноги, слегка покачиваясь, и протягивает мне руку.

Хватаюсь за нее, вопрошая:

– Что не так с этой птицей? Чем она заслужила?

– Поверь мне, – Рион стряхивает с моего платья хвойные иглы, вглядываясь в ели, но так сороку и не находит, – с этой птицей все не так: приносит дурные вести на хвосте.

Прежде чем мы успеваем двинуться в сторону лагеря, из хвойной гущи раздается низкий протяжный рык. Сорока тут же вспархивает, выдавая себя, и улетает, разрывая воздух пронзительным криком. Я же настораживаюсь и внимательно смотрю по сторонам, невольно хватаясь за локоть Риона.

– Волк? – шепчу, чувствуя, как сердце ускоряется.

Рион, заметив мое беспокойство, сжимает мне ладонь.

– Не волнуйся, – говорит он мягко, – здесь волки на человека не бросаются. Они нас боятся больше, чем мы их.

Однако мы спешим покинуть чащу, не дожидаясь повторного предупреждения дикого зверя.

Шатры и дружинники вскоре показываются из-за елей, и мы оказываемся в лагере. Рион идет позади, провожая меня. Мы проходим мимо места на краю лагеря, где стоят привязанные лошади, мирно пощипывающие траву. Замечаю среди них Чернокрыла, но стоит коню оторваться от земли и повернуть голову к нам, как я с ужасом замечаю, что глаза его белые, с черными зрачками. Отшатываюсь и останавливаюсь, вглядываясь в лошадиную морду. Чуть не врезавшись в меня, Рион, проследив за моим взглядом, замечает коня.