Книга Райские птицы, страница 30 – Анастасия Вронская

За палаткой, видимо, вечер, потому что просыпаюсь от шумов разбуженного стана^[8]– звона обточки оружия и топота копыт. Такой распорядок, когда днем приходится спать, а ночью бодрствовать, мне чужд, а оттого трудно подняться на ноги. Но, пригладив волосы, все равно заставляю себя это сделать.

Стоит мне высунуться наружу, как едва не сталкиваюсь с Велимиром. Старый коренастый воин с морщинками у глаз – одна из них растягивается в приветливой улыбке.

– Проснулись, Голубка? – спрашивает он мягко, хотя на вид ему впору прорычать, столько в нем воинской мощи. – Уж не изволите ли к столу?

Собираюсь согласиться, но тут же одергиваю себя. С тех пор как Рион открыл мне свое происхождение, прошло две ночи в пути. Без особого труда замечаю, что со мной что-то происходит: то боль, то теперь усталость и голод. Каждая новая ночь полета дается тяжелее, а прошлой мне и вовсе захотелось насытиться кроличьим мясом, которое кметы тушили в котле.

– Разве ваш князь не поведал про меня? – спрашиваю я, обводя крылом плечо Велимира. Дружинник, похоже, вовсе не смущен. – Не нужны мне ваши яства, я и без них могу жить, летать.

– Ваше слово, – пожимает плечами старый воин, улыбаясь из-под густой бороды. – Тогда прогуляйтесь: князь упражняется, устал, видно, от седла да сутолоки. Как только братья-дружинники насытятся, соберемся и Ириней с князем решат, когда тронуться дальше.

Киваю, непроизвольно улыбаясь в ответ. В груди что-то едва заметно «оттаивает»: оказывается, можно впускать в свое сердце не только сестер. И люди в дружине подчас оказываются теплее, чем я ожидала.

– Спасибо, Велимир.

– Хорошей прогулки, Голубушка.

Бреду через лагерь, изредка ловя на себе взгляды, и направляюсь в рощу, стремясь уединиться. Босыми ступнями шагаю по земле, пока еловые иглы щекочут мне кожу, но не вредят. Тянусь тонкими пальцами, чтобы огладить каждую ветвь, дотронуться до непривычного на вид дерева. Прикрываю глаза, продолжая идти вперед, и погружаюсь в свою песнь, тихую и тягучую: забываю о людских взорах, о княжеском упрямстве.

Голос тянется, расходится по роще и стелется по земле. Звук моих собственных мотивов вызывает у меня улыбку – я скучала по этому. Пение успокаивает, словно возвращает в сад, где мягкая трава лишь ласкает стопы, а листва создает тень.

Но едва я успеваю проникнуться мелодией, слышу топот и прерываю песнь. Из-за деревьев медленно выплывает… Рион. Замолкаю и бросаюсь к нему – князь тут же падает на колени, когда чары его отпускают.

– Иларион! Прости, я не знала, что ты рядом. – Обхватываю мужские плечи в надежде поддержать, да без толку – он валится. – Надеялась побыть одна… Почему ты сразу не подал знак? Кашлянул бы хоть! Я ушла далеко от людей, думала, меня никто не слышит!

– А я, наоборот, ушел подальше от ребят, чтобы в одиночестве потренироваться, – бормочет князь, отстраняясь от меня и потирая висок. – Услышал вдруг пение, а там как в бреду пошел, сам не знаю как. Тьма в глазах и шум в ушах.

Рион прикрывает глаза, и я сажусь рядом на землю.

– Так и бывает. Но наши настоящие песни куда опаснее, – шепотом говорю я, потупив взгляд. – Это был лишь так, тихий напев. Если бы запела всерьез, ты мог бы…

– …не выжить, – мрачно заключает князь, запрокидывая голову к редким просветам в кронах и осторожно укладываясь на землю. – Значит, сейчас был только отголосок твоей силы?