Книга Райские птицы, страница 146 – Анастасия Вронская

– Смотри, Пташка, – шепчу я почти без звука, чувствуя, как напряжение достигает пика. – Мы почти на месте.

Рассвет мягко касается земли золотыми лучами, и я вижу очертания холма – того самого, где когда-то все началось. Я сжимаю ее холодное тело крепче, чувствуя, как каждое движение взбирающегося на холм Чернокрыла отзывается дрожью в моих костях. Но я не могу позволить себе сломаться сейчас. Впереди – последний рывок, последняя надежда. Неприятное чувство вины пробирается под кожу за то, что когда-то согласился провести ее в библиотеку и взял с собой. Не будь все так, она была бы жива.

Сад встречает нас голыми ветвями, которые Мила и Бажена, должно быть, обобрали без сестры. Пока я спешиваюсь и снимаю Весту с седла, подтягиваются остальные. Никто не говорит ничего, все молча направляются за мной, когда я прохожу в глубь сада. Я прекрасно помню, где река. Память болезненно пронзает воспоминание:

– Страх тебе неведом. А меч – посредник в переговорах?

– Как я уже сказал, змеи предсказуемы. Но я не знал, чего ждать от вас. Хотя речи твои полны яда, пташка.

Кто же знал, что я выпью яду добровольно?

Река встречает приветливым журчанием. Я не останавливаюсь и захожу так глубоко, как могу, но холодная вода достает лишь до колена. Этот холод кажется ничем по сравнению с леденящей тишиной внутри меня. В руках – Веста, моя Веста. Ее безжизненное тело – такая хрупкая, такая легкая, как никогда прежде.

Я медленно опускаю Весту в воду, надеясь на чудо, которое не смею просить. Течение касается ее ног, затем талии, и вот она погружена почти полностью. Вода обтекает ее крылья, и они плавно расправляются.

Мы стоим в тишине. Но ничего не происходит. Я бросаю взгляд на берег, где стоят ее сестры, затаив дыхание, Ириней, на чьем плече сорока, и Иван у самой кромки воды.

Секунды текут мучительно медленно, и с каждой новой я чувствую, как во мне нарастает отчаяние. Вода остается просто водой, дыхание Весты не возвращается, и я на коленях в этой реке, вцепившись в тело возлюбленной, не веря, что все это напрасно. Грудь раздирает болезненный, обреченный стон.

– Не помогает. – Голос Ивана раздается за моей спиной, но я не реагирую.

– Я тоже очнулся не сразу, – огрызаюсь я. Не хочу ничего слышать.

– И все же твои раны затягивались, – мягко отвечает брат, и тогда я замечаю, о чем он говорит. Платье взмокло, отяжелело и обтянуло тело Весты. В месте, где копье беспощадно пробило хрупкую грудь, ткань обтянула впалую дыру.

Я прижимаюсь к ней лбом. К тому самому месту, где билось сердце. Мне кажется, что я даже слышу удар.

И когда он повторяется, я понимаю: не кажется.

Резко отстраняюсь. В самый момент, когда я готов был сдаться, краем глаза замечаю движение. Едва уловимое, но оно есть. С десяток перьев медленно скользят вниз по течению, будто прощаются с хозяйкой. Я всматриваюсь в реку, и тут еще и еще кипа перьев отделяется от крыла, мягко поддаваясь течению.

– Посмотри! – Мила выкрикивает полным неверия голосом.

Мы все замираем, потрясенные, наблюдая, как все больше и больше перьев Весты начинают уходить в реку. Течением они уносятся вдаль, светящиеся в рассветном свете, одно за другим. Крылья становятся все более пустыми, перья уплывают, превращаясь в белую дорожку, что тянется за нами.