Книга Рассвет и лед, страница 128 – Хелен Мерелль

Я прижимаюсь щекой к ее прохладной ладони. Она обращает мое внимание на худощавую фигуру, притаившуюся в тени.

Мое сердце замирает. Камги. Его ресницы все еще покрыты инеем, а глаза покраснели от соленой воды.

– Я так и не смог обрести покой, – тихо произносит он.

Меня бросает в дрожь. Желая облегчить горе его дяди, я сказала, что смерть юноши была быстрой и безболезненной. Но утопление – это настоящая пытка.

– Я еще не до конца разобралась в том, что случилось, но обязательно выясню правду.

Юноша качает головой. Сосульки в его волосах ударяются друг о друга. По его лицу ясно, что он не просто ищет ответы, но чем я еще могу помочь?

Окончательно обессилев, я заснула рядом с Килоном. Спустя какое-то время меня разбудил звук, напоминающий собачье поскуливание. Если животное начнет лаять, я смогу использовать это как подсказку, чтобы выбраться отсюда…

Но затем в пещере вновь воцарилась тишина. Ни единого звука, кроме едва различимых стонов Килона. Дрожа, я прижимаюсь к брату, чтобы согреть его и себя. Горло сжимается, легкие болят.

Кажется, смерть подбирается ко мне все ближе.

* * *

Небольшое землетрясение пробуждает ото сна. Каменные стены вокруг содрогаются. До меня доносится приглушенный грохот. В это время года подобное случается. По мере таяния ледяной щит начинает раскалываться. Каждая трещина в нем вызывает небольшое землетрясение каждые два-три дня. Скорее всего, от нашей палатки и вещей уже не осталось и следа…

Возможно, мы найдем их лет через пятьдесят, когда все растает…

Лед – это наша история. Ученые читают в нем климатические изменения, археологи находят наконечники стрел. Иногда я задаюсь вопросом, прав ли Килон, потеряем ли мы все, что делает нас теми, кто мы есть, когда растают последние ледники… Что останется от наших верований, от нашего народа?

– Раньше ты никогда не опускала руки, Десс…

Я говорю вслух, но мне никто не отвечает. Лицо брата бледное, он так и не пришел в себя, но, по крайней мере, его больше не трясет от лихорадки. Я стараюсь воспринимать это как хороший знак.

Свет проникает в пещеру и падает на противоположную стену.

Наступил вечер?

Натянув одеяло, я снова принимаюсь обыскивать каждый уголок. Нужно найти способ развести огонь. В рюкзаке у меня остались несколько капсул с горячими напитками, но он, судя по всему, погребен уже где-то на дне новой расщелины.

Нельзя допустить обезвоживания, поэтому приходится пить ледяную воду. В этот момент я чувствую, как на затылке волосы встали дыбом. Переполненная злобой сила притаилась в тени.

Отец.

Я не слышала его шагов, но догадалась, что Норсак прячется в нише. Я окликнула его самым уверенным голосом, на который только была способна:

– Выходи. Я знаю, что ты здесь.

Норсак отдергивает одеяло. Он выпрямляется, морщась, словно древний старик. Сколько ему лет? Я знала из документов, что он старше мамы, но точную дату не помню. Наверное, ему около пятидесяти. Но выглядит лет на десять старше.

– Десна, – медленно произносит он, тщательно выговаривая слоги. – Моя дочь, ты осталась.

В голосе отца ни капли нежности, только гордость и самодовольство, которые вызывают у меня отвращение.

– Не зови меня так, кивиток.

– Я буду звать тебя так, как захочу. Ты носишь мою фамилию.

– Да, но никто ее не использует. Она мне не нужна.