Книга Бесчувственный. Ответишь за все, страница 92 – Виктория Кузьмина

Злата не сводила с меня взгляда. Ее глаза были лишены всякой теплоты. Они не просто изучали — они скальпелем вскрывали мою защиту, мою жалкую попытку сохранить лицо. Я пыталась держать ответный взгляд, но чувствовала, как внутренне съеживаюсь, превращаясь в маленький, испуганный комочек.

Она медленно, с преувеличенной, почти театральной неспешностью, вытащила из кармана своих узких, идеально сидящих джинс черную пачку. Стики. Я слышала о них — эти вонючие палочки для оборотней, смесь табака, трав и бог знает чего еще, что успокаивало их звериную нервозность или, наоборот, подстёгивало её.

Она одним отточенным движением вставила один стик в тонкий серебристый мундштук. Щелчок зажигалки прозвучал в гробовой тишине оглушительно, как выстрел. Пламя осветило ее высокие скулы, идеальную линию бровей, полные, холодные губы на долю секунды, отбрасывая резкие тени, которые делали ее лицо еще более жестоким и прекрасным.

И тогда понеслось. Запах. Он ударил по обонянию не сразу, а сначала заполнил пространство вокруг нее, как туман. Сладковатый, приторный, как перезрелая, начинающая гнить малина. Затем к нему присоединились другие ноты — острые, звериные, дикие. Запах мокрой псины, только что вылезшей из грязной лужи и вывалявшегося в прелой, влажной соломе. Этот микс был настолько отвратительным, что мой желудок сделал болезненный кувырок. Меня затрясло мелкой, неконтролируемой дрожью, словно от внезапного холода. Отвращение, густое и липкое, подкатило к горлу.

— Ну и что ты молчишь? — ее голос был низким, с легкой, соблазнительной хрипотцой, которую дым делал еще более выраженной. Он царапался по моим оголенным нервам, как наждачная бумага, сдирая тонкий слой самообладания. — Рассказывай.

Она затянулась глубоко, прищурив свои ледяные глаза от наслаждения. Затем медленно, с вызовом, выдохнула плотное облако отравленного, вонючего воздуха прямо мне в лицо. Я инстинктивно отшатнулась, подняв руку, как будто могла отгородиться отэтого физически. Дым обжег глаза, они мгновенно заслезились. Я закашлялась, глубоко и надсадно, пытаясь вытолкнуть из легких эту гадость.

— Что рассказывать?

Я переминалась с ноги на ногу, чувствуя, как пол подо мной стал зыбким, ненадежным. Я была как букашка, пришпиленная к картону булавкой — беспомощная и целиком на виду. Ненавидела себя за эту слабость, за эту подобострастную ноту, что прозвучала в моем голосе.

— Какого это — трахаться с чужим женихом? — Она произнесла это абсолютно спокойно, ровным тоном, каким говорят о погоде. В ее голосе не было ни злобы, ни истерики. Только холодная, смертоносная констатация факта. — Больше ты рассказать ведь ничего не сможешь. Грязь.

Грязь.

Слово не просто прозвучало. Оно повисло в прокуренном воздухе, стало осязаемым. Оно было липким, грязным, жирным. Выбило воздух, заставило судорожно глотнуть. Во рту тут же появился отчетливый вкус меди, крови, и горький привкус пепла — от ее проклятых стиков. Я почувствовала, как по щекам разливается жгучий румянец стыда.

— Я не понимаю, о чем ты.

Глупая, детская, беспомощная отмазка. Я сама не поверила своим словам. Они повисли в воздухе жалким, никчемным лепетом.

— Не ври. Твой пульс тебя выдаёт. — Она усмехнулась. Звук был коротким, беззвучным, лишь легкий выдох, но от него по коже побежали мурашки. Ее глаза, эти светлые, почти прозрачные озера льда, медленно ползали по мне, изучая каждый сантиметр. — Ты ездишь с ним. А значит, и живешь. Хочешь сказать, он тебя не трахает?